Ирина Фалёва – Краски любви (страница 4)

Утро встретило меня промозглой сыростью и головной болью. Я вошла в особняк Громовых с тяжёлым сердцем, готовая к любому повороту, но реальность оказалась куда изощрённее моих страхов. Денис не стал устраивать сцен. Он выбрал самое жестокое оружие своего класса — абсолютное, выверенное равнодушие.

Когда я раскладывала кисти у стены в холле, он спустился со второго этажа. На нём снова был безупречный деловой костюм, в руке — неизменный стакан с кофе. Он прошёл в паре метров от меня, разговаривая по телефону о каких-то акциях. Его взгляд скользнул по мне так, словно на моём месте стояла неодушевлённая деталь интерьера. Ни тени ночной страсти, ни единого намёка на то, что несколько часов назад эти самые губы до боли впивались в мои. Его ледяной игнор ударил по моей гордости сильнее, чем любая брань. Внутри всё сжалось от унизительной обиды: для него это была лишь минутная слабость, блажь заносчивого мажора, о которой он предпочёл забыть.

Я стиснула зубы и поднялась на стремянку. Намётанный глаз художника замечал детали: Денис не уезжал. Он сидел в стеклянном кабинете в глубине холла, делая вид, что погружён в бумаги, но я спиной чувствовала, как между нами нарастает тяжёлый, грозовой фронт.

Ближе к двум часам дня особняк окончательно опустел. Олег Владимирович уехал на деловую встречу, а прислуга удалилась в левое крыло. Воцарилась звенящая, пугающая тишина. Я вела кистью по бетону, внутри меня всё кипело, и в какой-то момент я не выдержала — краска легла неровно, сорвав мою внутреннюю плотину. Я зло бросила флейц в ведро с водой, брызги ультрамарина разлетелись в стороны.

Именно в этот момент за моей спиной раздался резкий, сухой щёлкающий звук.

Я резко обернулась, едва удерживая равновесие на верхней ступени. Денис стоял у массивных входных дверей. Его пальцы только что повернули тяжёлый замок, отрезая нас от остального мира. Он медленно повернулся ко мне, и на его лице больше не было утреннего безразличия. Галстук был сорван и валялся на полу, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, а в графитовых глазах бушевал точно такой же шторм, какой я рисовала на стене. Он двигался к стремянке медленно, хищно, сбрасывая маску за маской.

— Думала, я смогу забыть? — его голос, хриплый и низкий, эхом разнёсся по пустому холлу. Он остановился у самого подножия металлической лестницы, глядя на меня снизу вверх. Его грудь тяжело вздымалась. — Думала, я смогу притвориться, что ничего не произошло, Кира? Я всё утро пытался убедить себя, что ты — просто случайный эпизод. Не вышло.

— Зато у тебя отлично получалось строить из себя ледяную статую, Денис, — я сжала кулаки, упрямо глядя на него сверху вниз, хотя сердце уже готово было выпрыгнуть из груди от сладкого предвкушения и страха. — Уходи. Не мешай мне работать. Ты сам сказал, что я здесь прислуга.

— К чёрту мои слова, — выдохнул он и, не разрывая нашего зрительного контакта, сделал первый шаг вверх по стремянке. Металл жалобно звякнул под его тяжёлым весом. Второй шаг. Третий.

Я отпрянула назад, прижимаясь спиной к стене, покрытой сырой синей краской, но бежать было некуда. Денис поднялся на мою площадку. Пространство между нами сократилось до нуля. На такой высоте, в замкнутом мире алюминиевых перил, его фигура казалась огромной, удушающей. Он перехватил мои запястья, прижимая их к бетону над моей головой. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Мой комбинезон коснулся его дорогой рубашки, и синий акрил мгновенно отпечатался на её белизне, но ему было плевать.

— Ты проросла мне под кожу за эту неделю, художница, — прошептал он прямо в мои губы, и в его голосе слышалась настоящая, неподдельная мука пополам с дикой страстью. — Я не могу ни спать, ни думать. Из-за тебя. Из-за твоих колючих глаз и этих испачканных краской рук. Хватит со мной воевать. Пожалуйста.

Это робкое, непривычное для него «пожалуйста» сломало мою последнюю защиту. В его глазах я увидела не высокомерие олигарха, а уязвимость мужчины, который впервые в жизни по-настоящему влюбился и до смерти этого боится.

Его пальцы на моих запястьях медленно разжались. Вместо того чтобы прижать меня к себе, Денис бережно опустил мои руки, а затем его ладонь осторожно легла на мою талию — не властно, как вчера на террасе, а поддерживающе, помогая мне удержать равновесие на шаткой площадке. Мы стояли на самом верху стремянки, тяжело дыша, и смотрели друг другу в глаза. Между нами всё ещё искрило, но эта искра уже не обжигала, а грела.

— Ладно, — вдруг тихо хмыкнул он, и на его губах впервые появилась не высокомерная маска, а обычная, живая мальчишеская улыбка, от которой у него на щеках обозначились едва заметные ямочки. — Признаю. Моя рубашка снова испорчена. Отец скоро начнёт подозревать, что я подрабатываю у тебя маляром.

Я не выдержала и тихо рассмеялась, утыкаясь лбом в его плечо. Напряжение, державшее меня в тисках последние дни, окончательно испарилось.

— Твой отец платит мне за роспись стены, а не за порчу дизайнерского гардероба его сына, — отстранившись, с улыбкой заметила я. — Спускайся давай, сильный и независимый. Ты мне весь обзор загораживаешь.

В тот день я так и не закончила море — мы просто не смогли вернуться к прежней холодной войне. Ближе к вечеру Денис, вопреки всем законам своего привычного расписания, заявил, что больше не может находиться в этом «мраморном склепе», и приказал мне собираться.

Так начались наши странные, ни на что не похожие дни. Оказалось, что сын олигарха, привыкший к закрытым клубам и перелётам бизнес-классом, совершенно не умеет... просто гулять. В первый же вечер, когда он привёз меня в центр города, на нём были непривычные джинсы и мягкий худи вместо костюма. Он выглядел моложе и как-то беззащитнее. Мы бродили по старым переулкам, и я с удивлением обнаружила, что Денис искренне не понимает, как можно покупать кофе в обычном уличном ларьке и радоваться дешёвой сахарной вате.

— То есть ты хочешь сказать, что этот сироп со вкусом химии и есть вершина гастрономического блаженства? — с подозрением разглядывая розовое облако на палочке, спросил он, когда мы сидели на старой скамейке в парке.

— Не ворчи, Громов, просто попробуй, — я отщипнула кусочек ваты и бесцеремонно пихнула ему прямо в рот.

Денис замер, смешно наморщил нос, а потом его глаза округлились. Он с удивлением распробовал угощение, и мы оба покатились со смеху под недоумёнными взглядами прохожих. В эти минуты не было богатого мажора и бедной художницы. Были просто парень и девушка, которым было чертовски хорошо вместе. Наше сближение происходило в мелочах: в том, как он аккуратно перехватывал мою руку, переводя через оживлённый проспект; в том, как грел мои вечно холодные пальцы в своих широких ладонях; в том, какими мягкими и тёплыми становились его графитовые глаза, когда он слушал мои увлечённые рассказы об эпохе Возрождения и сочетании цветов.

Настоящее испытание нашей новой реальности случилось через неделю. Моя машина окончательно сломалась, и Денис вызвался подвезти меня до дома. Когда его блестящий спортивный автомобиль заехал во двор моей старенькой хрущёвки, потрёпанные жизнью бабушки на лавке у подъезда дружно замолкли, провожая нас подозрительными взглядами.

— Уютненько, — деликатно кашлянул Денис, глуша мощный мотор и оглядывая облупившуюся краску на стенах дома и покосившуюся детскую площадку.

— Не паясничай, — я толкнула его в плечо. — Ладно, спасибо, что довёз. До завтра?

Я уже потянулась к ручке двери, как вдруг он перехватил мою ладонь. Его взгляд стал серьёзным, почти просящим.

— Кира, а ты... не пригласишь меня на чай? Я действительно хочу познакомиться с твоей мамой. И, если честно, безумно голоден, а из твоего рюкзака так вкусно пахнет домашними пирожками, что я готов продать за них долю в отцовском бизнесе.

Сердце ёкнуло. Пустить его в наш тесный, скромный мирок было страшно. Что подумает мама? Как отреагирует Денис на нашу бедную обстановку? Но, взглянув в его открытые, выжидающие глаза, я поняла, что пути назад нет.

Когда мы вошли в квартиру, мама как раз сидела за швейной машинкой в окружении отрезов ткани. Увидев на пороге высокого, дорого одетого незнакомца рядом со мной, она растерянно поднялась, поправляя фартук.

— Мам, это Денис, — тихо сказала я, разуваясь. — Он... мой друг. И он очень хочет чая.

Денис проявил неожиданную чуткость. Никакого высокомерия или брезгливости. Он вежливо поклонился, аккуратно поставил свои чистые кроссовки на наш старенький коврик и протянул маме букет лаванды, который, как оказалось, прятал за спиной все эти минуты.

— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — мягко произнёс он, и его голос звучал на удивление искренне. — Извините за неожиданный визит. Но Кира так много рассказывала о вашей выпечке, что я просто не смог устоять.

Уже через полчаса мы сидели на нашей крошечной кухне. Денис, чьи колени едва помещались под маленьким круглым столом, с огромным аппетитом уплетал мамины пироги с капустой, запивая их чаем из старой советской кружки с отбитым краем. Мама, поначалу смущённая его статусом, быстро оттаяла. Она с нежностью смотрела, как этот богатый парень искренне хвалит её стряпню и с каким трепетом он то и дело бросает на меня быстрые, любящие взгляды.