Ирина Дынина – Зло многоликое (страница 9)

Этот ботинок Пашка у тёщеньки банально стащил. Без разрешения, с антресоли. У той, всё руки не доходили хлам ненужный на помойку оттащить, вот Пашка и вызвался помочь. Себе на пользу.

«Калина-машина» остановилась. Пашка громко выдохнул, дверцу распахнул и опустил ноги на землю.

Приехал, вроде.

Заброшенная деревенька поражала своей запущенностью и неказистостью.

Дома еле выглядывали крышами из густой поросли одичалых деревьев, кустарников и высокого, под два метра, бурьяна.

Особенно впечатлил Пашку здоровенный борщевик.

Приближаться к этакому великану, раскинувшему свои лапы, было опасно. Пашка подобных растений побаивался – в детстве угораздило его забежать с голыми ногами в заросли крапивы. До сих пор ему помнилась вся гамма ощущений и волдыри по мягким местам.

Борщевик разросся у самой дороги, хорошо еще, что совсем на дорогу не выбрался. Не хотел Пашка пачкать в пыльных зарослях свои светлые брюки.

Идти ему нужно было в самый центр деревеньки и разыскать дом. Дом должен быть большим, с крылечком и крышей. Хорошо сохранившимся.

Пашка недолго шастал по Малаховке. Той Малаховки-то, всего, хат двадцать, да еще флигелек саманный на отшибе. Так флигелек развалился почти и потому, Пашке был без надобности.

Нужный дом он отыскал – все, как Тамарка и описала. Имелась и крыша из грязно-серого шифера, и крепкие стены из, почерневшего от времени, дерева и скрипучее крылечко. И три ступеньки к нему.

Дом окружали, все такие же, сорные заросли и Пашке, как он не противился, пришлось вступить в борьбу с сорняками. Он вздохнул, выбросил окурок и взял в руки серп. Сподручней было бы косой, особенно косилкой на бензиновом двигателе, но такого приспособления в семействе Раскиных не имелось. Зачем им, на третьем этаже панельного дома, косилка?

А серп был. Пашка его у дворничихи одолжил на время. Косилку бы ему дворничиха не доверила, а серп дала. За шоколадку.

Пробиваясь сквозь жилистые и колючие сорняки, Пашка, аж взопрел. Вспотел, запылился и устал.

Серпом махать, это вам не в бытовке бумажки перекладывать. Здесь навык потребен и физическая сила. А уж какая тут сила, коли Пашка третий год на бумажной работе? Сидит себе, в потолок поплевывает, наряды выписывает.

Вон, Мария Сергеевна и та, о парковой беговой дорожке упоминала, а он, зять любимый, совсем о спорте позабыл, жирком заплыл, да огрузнел.

Ну и пусть, Милка и Тамарка его и таким любят. Такие разные бабы, Тамарка и Милка, а на нём, Пашке, для них свет клином сошёлся.

Очистив проход, упарившийся Пашка, тяжело топая ногами, преодолел все три ступеньки.

И так тяжело дался ему подъем на крылечко, будто бы он не три ступеньки осилил, а тридцать три этажа по крутой лестнице прошел, да ещё и без единого перекура.

Светлая рубашка взмокла на спине и под мышками, покрылась неприятными, бурыми пятнами и Пашке первый раз захотелось бросить глупую затею, повернуть, сесть в машину и уехать обратно в город. Ну её, эту Марию Сергеевну!

И только мысль о трехкомнатной квартире остановила его, заставив действовать дальше, строго по инструкции.

Дверь оказалась не заперта. Обыкновенная дверь, деревенская, деревянная, а не металлическая, как сейчас принято, предстала перед Раскиным во всей красе. Дверь порадовала Пашку облупившейся краской синего цвета и отсутствием замка.

В последнее поверить было особенно трудно.

Пашка толкнул дверь, шагнул вперед, взвыл в голос, схватившись за лоб – уж очень сильно приложился он этим самым лбом о притолоку, совсем позабыв, что высота деревенских потолков, вовсе не 2, 80, а куда скромнее.

Почесав лоб, Пашка переступил через порог и замер, слегка раскачиваясь, точно ленивый маятник.

В руках у него образовалась странная вещь – тот самый, изрядно поношенный башмак, прихваченный из тещиного дому.

С порога Пашка шагнул прямо в большую комнату, покрытую пылью и украшенную мохнатой паутиной. Кто его знает, чем питались пауки в этой, богом забытой глуши, но пауки обнаружились крупные, злющие, по всей видимости, матёрые.

– Кыш! – словно на голубей заругался Пашка на пауков и прошел прямо в комнату, посреди которой стоял стол.

Такой стол был когда-то у Пашкиных родителей – неуклюжая раскоряка округлой формы, тяжелая до одури. На каждый праздник родители выставляли это чудо-юдо посреди комнаты, раздвигали, делая еще шире и несуразнее и застилали нарядной, праздничной скатертью из белого льна.

Зато, за таким столом умещалась вся родня и кое-кто из соседей.

На столе в пыльном доме никакой нарядной скатерти, естественно не имелось, зато обнаружились клочья пегой шерсти, серая паутина и мышиный помет.

Башмак Пашка торжественно водрузил на стол и чувствуя себя последним глупцом, произнес слова, которым его научила ушлая Тамарка.

– Батюшка-домовой, пошли со мной, отныне я, хозяин твой.

Эти самый слова надобно было произнести три раза, выждать немного времени и башмак забрать.

Пашка нужные слова произнес и принялся выжидать. Сколько в точности надобно было ждать, Тамара не уточнила, буркнув что-то невразумительное, типа: «Сам поймёшь, не маленький».

В этом она здорово отличалась от жены Пашки, Людмилы.

Милка сразу бы сказала, инструктируя на предмет непонятных действий – входишь в дом, делаешь четыре шага вперед, ставишь на стол башмак, три раза повторяешь заветные слова, ждешь пять минут, забираешь башмак, разворачиваешься, четыре шага до двери и все, на выход с вещами.

Пашка ждал – он таращился в замутненное окошко, размышлял о своих женщинах – Людмиле и Тамарке, чесал пузо и спохватился только после того, как оконце полыхнуло ярким, пронзительным, обеденным солнцем.

– Ого! – удивился Пашка вслух. – Однако, сколько же времени я здесь торчу?

Решив, что уже достаточно, Пашка проворно сграбастал башмак со стола и выскочил из опостылевшего пыльного дома. Но, это было еще не все. Проклиная свою внушаемость и настырность Томки, Пашка, спустившись спиной вперед по ступеням, принялся, тем же Макаром, продираться сквозь бурьян, обходя дом супротив часовой стрелки.

Зачем и почему надо было делать так, а не иначе, Тамара не рассказала, а сам Пашка не поинтересовался. Какое ему дело до странных обычаев? Он, если честно, мало верил в глупую затею своей любовницы, но, почему бы не попробовать? Мало ли, вдруг, да выгорит и домовой, возьмет, да и выживет несговорчивую тёщу из хором?

Башмак, кстати сказать, ощутимо потяжелел или это у самого Пашки спина затекла от долгого стояния в затхлом помещении?

– И, чего, спрашивается, я там так долго торчал? – сам себя озадачил вопросом Пашка, опасливо обходя стороной молодцеватый борщевик и бочком пробираясь к своей «Калине-машине». – заснул, что ли, стоя, как лошадь?

Забросив башмак в багажник, Пашка завел автомобиль и, помахав на прощанье борщевику, оглянулся на старый дом. Показалось или, так и было на самом деле, но хибара и без того неприглядная, словно бы перекосилась на один бок, осела крышей и еще больше почернела стенами. На месте ступеней – нет, были ступени, все три, Пашка в том был готов поклясться, чем угодно, раззявленной пастью чернел провал, а перекошенная дверь жалобно поскрипывала, качаясь на одной петле.

Подивившись всем этим непонятностям, Пашка дал по газам и поспешил покинуть неприятное место, через несколько минут оставив за собой грязную табличку с еле читаемой надписью: «Малаховка».

Борщевик, оставшись в одиночестве, еще долго махал листвой, вслед отъехавшему автомобилю, словно навсегда прощаясь со старинным приятелем.

*

Собираясь в ночную смену, Пашка весело насвистывал незамысловатую мелодию – трам-пам-пам, тра-та-та.. Настроение у него было хорошее и этому очень способствовало то, что тот самый ботинок он незаметно ухитрился-таки, вернуть обратно в тещину квартиру, спрятав в укромное местечко.

Пока он ехал из Малаховки со странной штуковиной в багажнике, ему позвонила Мария Сергеевна и попросила заехать в аптеку на Луначарского и купить ей лекарство. Требуемое лекарство стоило неприлично дорого, на взгляд самого Павла, но у тёщи же, «сердце». Заартачишься и мигом переместишься из графы «нелюбимый зять» в касту неприкасаемых, а оно, ему, Пашке, надо ли?

Нет, не надо. Наоборот, всё складывалось очень хорошо – Пашка лекарство купит (пусть порадуется Милкина мать напоследок), а там и способ изыщет, как ботинок заветный в укромный уголочек припрятать. Даже пресловутая жаба, в этот раз, Пашку не душила, хотя, обычно, когда приходилось тратить деньги на кого-то постороннего, его аж выворачивало от нежелания доставать кошелек.

Поздоровавшись с Марией Сергеевной, Пашка отдал ей лекарство, а сам, прижимая к груди пакет, проворно шмыгнул в ванную комнату.

Очутившись в белоснежном царстве кафельной плитки и импортной сантехники, Павел едва не задохнулся от предвкушения – неужели все это, совсем скоро, будет принадлежать ему? Ему! Ему и немножко Милке с Вовкой?

Ботинок он запихнул глубоко под ванную, при этом повторял, шепча себе под нос заветные слова.

– Домовой, домовой, я теперь хозяин твой. От посторонних дом освободи и меня к себе прими.

Что уж за слова такие, похожие на детскую считалочку, Пашка не ведал. Их произнесла Томка, может быть для того, чтобы подшутить над наивностью любовника.

А, может и нет. Может, в самом деле, слова имеют силу, имеют значение?