Ирина Дынина – Зло многоликое (страница 10)

Помыв руки и наскоро похлебав чаю, Пашка отбыл, отбрехавшись работой.

Свое дело он сделал, оставалось ждать новостей.

Сегодня Милка задерживалась в офисе – отчет горел, пылал синим пламенем, где-то там не сходился дебет с кредитом и куда-то, что-то не желало грузиться.

– Вовку кто заберет? – любуясь в зеркало на себя, такого красивого – не ценит Милка мужа, эх, не ценит! – посетовал Пашка, заботясь о сыне.

– Мама забрать обещалась. Пусть у неё ночует. В кои то веки бабушка с внучком нормально пообщается.

Пашка, не расслышавший и половины из сказанного женой – читал в этот момент эсмску от Тамарки, хмыкнул – ну, разумеется. Его мама посидит с Вовкой, без проблем. Ей ведь не надо ни на беговую дорожку, ни к подружкам, променад совершать. У него мать, женщина простая – всех забот: посмотреть сериал по телевизору, пирогов с капустой напечь, да своего мужа этими самыми пирогами накормить до отвала.

– Дома будешь, позвони. – уже застегивая рубашку, заканчивал разговор Пашка. – Не забудь кофе купить, а то весь вышел. – и ушел на работу, довольный, как слон. За подобные авралы Милке хорошо доплачивали, так что, можно было раз в квартал и потерпеть опоздание жены с работы.

Вечером, уже часиков в десять, Пашка решил матери звякнуть, просто так, на всякий случай. Мужики на работе болтали, что, мол, по городу ветрянка бродит, а это такая гадость, что если прицепится, то, все – морду обсыплет так, что мама родная не узнает. Пашка разволновался не на шутку – он совершенно точно знал, что в детстве никакой ветрянкой не болел. Не хотелось бы опрыщавиться, в его-то возрасте. Как тогда людям на глаза показываться? С Томкой целоваться? Да она его к себе и не подпустит на пушечный выстрел, поди. К тому же, опять же, мужики болтали, из тех, кто поопытнее в детских вопросах, что взрослые, болезнь эту, переносят хуже, да еще и шрамы могут остаться от проклятых прыщей. Не нужны ему, Пашке, никаких шрамы на морде лица, он и без всяких шрамов бабам нравится. И Милка, и Томка то самое подтвердить могут.

– Привет, мам-пап, – скороговоркой пробормотал Пашка, нетерпеливо поглядывая на часы – одиннадцатый час, скоро Томка должна заглянуть. Её благоверный, как и сам Пашка, нынче в ночь, удобно очень смены у них совпали. – как там наш охламон? Небось, десятый сон видит? Ветрянкой не заболел?

– Какой охламон? – непритворно удивилась Пашкина мама, Лариса Михайловна. – Если ты об отце, то он футбол смотрит. Отогнал меня от телевизора, оккупант и смотрит. Кричит, как припадочный. Все пирожки стрескал от волнения.

– А, Вовчик, где? – сердце Пашки тревожно кольнуло. – Милка мне сказала, что ты его из садика заберешь и ночевать оставишь.

– Людмила не звонила мне. – Пашка знал, что мать сейчас обязательно обидчиво подожмет губы, потому, как не особо понимала равнодушие невестки к квартирному вопросу, волновавшему, как самого Пашку, так и его родителей. – сказала бы, так мы б, со всем удовольствием. Ты же знаешь, Пашенька, мы с отцом, завсегда Вовчика приветить готовы.

Но Пашка уже отключился. Только теперь в его голове всплыли слова жены о том, что из сада Вовку заберет мама. Мамой Людмила называла исключительно Марию Сергеевну, а Пашкину величала либо по имени, либо, коротко и жестко – мать.

Позабыв о том, что он на работе, Пашка едва не взвыл от дурных предчувствий.

– Вовка где? – вопил он в телефон, выскакивая из бытовки и мчась на всех парах к своей «Калине-машине». – Милка, где наш сын?

Людмила, только-только уронившая голову на подушку – перед глазами, все еще прыгали и плясали колонки цифр, ответила сонным голосом.

– Я же тебе говорила, Паш, – мама забрала. Там её подружки какой-то сложный десерт изобрели, вот она и решила побаловать единственного внука.

– Дура! – Пашка отшвырнул телефон на заднее сиденье, не обращая внимания на тревожные вопли из трубки и рванул, отмахнувшись от, выскочившего навстречу, охранника.

Гнал он, как никогда раньше, не обращая внимания на дорожные камеры и превышение скорости, на пешеходов и сигналы светофоров.

Благо, к этому времени, машин оказалось не так, чтобы и много – основная масса схлынула, а молодежь гулевенила возле ночных клубов, да на набережной, считавшейся у местных жителей любимым пятачком для прогулок. Пашка с Милкой, как раз на набережной и познакомились, догулявшись до загса и рождения сына.

Нет, не верил Пашка во всякую такую и этакую чертовщину, в домовых не верил, в леших и русалок, но, перед глазами, как на зло, постоянно стояло смуглое лицо Тамарки, ее жгучие глаза и пухлые губы.

Кто их цыганок знает, вдруг и правда, что он, Пашка, притащил в дом к тёще какую-нибудь погань? Вдруг эта погань, и в самом деле, причинит теще вред? А, как же, Вовка? Как же его сын?

Сына Пашка любил. Как не любить Вовку, коли он его кровиночка родная, его, Пашкино,продолжение?

– Дура, какая дура! – ругался Пашка на жену, чувствуя, как холодная струйка пота, течет по спине и затекает прямо под трусы. – Убил бы, гадюку такую!

Бросив машину, прям так, с открытой дверцей, Пашка принялся давить на кнопку домофона. Зря только старался – никто не спешил просыпаться и открывать ему двери.

– Вдруг ей там плохо стало? – волосы на голове у Пашки встопорщились от дурных предчувствий. – У неё же, сердце. – запоздало припомнился ему тещин диагноз. – Стало плохо, она и… Лежит теперь там, вся неживая, холодная, а Вовка, в соседней комнате уснул. Вдруг проснется ребенок, бабушку позовет, испугается. Увидеть такое – это же травма для ребенка, на всю жизнь травма.

Какай-то припозднившийся мужик оттер Пашку от двери, приставил ключ и распространяя вокруг себя алкогольные пары, покачиваясь, начал подниматься по лестнице. Оттолкнув выпивоху и не обращая внимания на невнятные бормотания нетрезвого соседа, Пашка, словно молодой сайгак, поскакал вверх по лестнице.

Честно сказать, у Пашки имелись ключи от тещиной квартиры. Мало ли что может случится с пожилым человеком – сердце там прихватит или инсульт разобьет, а не хотелось бы в таком случае портить хорошие двери и ломать замок.

Двери в тещиной квартире были дорогие, добротные. Зачем же крушить и ломать, когда можно по-человечески, при помощи ключа открыть.

Пашка и открыл и уже с порога понял, что плохи дела.

Где-то в темноте просторной квартиры тонко и безнадежно голосил Вовка. Голос у сына был тоненьким-тоненьким, испуганным до хрипоты и Пашке стало не по себе. Страшно стало Пашке, до усрачки.

Теща не любила темных помещений и всегда оставляла свет в прихожей гореть всю ночь. Не экономила на себе, любимой.

Сейчас света не было.

Пашка щелкнул выключателем, тот оказался на своем месте, прямо у двери, только руку протяни.

Свет не загорелся, а где-то в глубине квартиры послышались сдавленные звуки и какая-то возня.

– Вовка! – закричал перепуганный Пашка, пытаясь успокоить сына. – Это я, твой папа. Ничего не бойся, малыш, я уже иду.

И, натыкаясь в темноте на стулья и прочую мебель, Пашка рванул вперед.

Голос сына, его вопли – и, как только соседи не услышали криков ребенка? – раздавались из комнаты тещи.

Мария Сергеевна выбрала для спальни самую большую комнату, оставив для гостей ту, что поменьше.

Пашка едва не выбил двери, но потом опомнился и рванул ручку двери на себя.

Его глазам предстала страшная картина, картина, от которой кровь мгновенно застыла в жилах, превратившись в ледяное крошево.

Свет так и не загорелся, но в спальне Марии Сергеевны было светло.

Леденящий, мертвенно-бледный свет луны проникал сквозь тонкую тюль и заливал всю комнату потусторонним сиянием.

Маленький Вовка, сжавшись в комочек, сидел в углу, уткнувшись носом в забавного, пушистого зайца, которого Пашка и Милка преподнесли сыну на Новый год, в качестве подарка от деда Мороза.

Мальчишка прятал лицо в мягкой игрушке, искал спасения и голосил громко и протяжно.

С ужасом Павел заметил разбросанные детские тапочки, скомканную простынь и сбитые дорожки, по которым, словно бы, кого-то волочили.

– Так, Вовку и волочили. – похолодел перепуганный Павел. – Вытащили из постели, притянули в эту комнату, разбросав по дороге тапочки.

Но, кто?

Кто??

И тут он увидел это.

На тещиной кровати, навалившись на Марию Сергеевну всей своей массой, прыгало какое-то страшное, мохнатое существо, ростом с невысокого мужчину. Было оно крепким, кряжистым и таким волосатым, что у Пашки даже брови вверх поползли.

– Бомж! – мысли перепуганного зятя заметались, словно всполошенные птицы. – Теща с какой-то радости запустила в квартиру бомжа и он, напугав Вовку, набросился на нее, требуя денег. Ах, ты, гад!

Вполне житейская ситуация – подслеповатые, выжившие из ума старушки, очень часто впускали в свои собственные дома странных людей, иногда, очень опасных преступников. Как не тверди об опасности, как ни предупреждай, но, все равно, находится какая-нибудь доверчивая дура.

– Но, не Мария же Сергеевна! – возмутился Пашка, отмирая и бросаясь на помощь теще, которую терпеть не мог. – Она не могла! Она же в здравом уме!

– Прочь! Пошел прочь! – заорал Пашка, отодвигая в угол сына и хватая негодяя за космы на голове. – Немедленно отпусти её, слышишь!

Вовка, услышав голос отца, вцепился Пашке в ногу, вероятно надеясь на то, что любимый папочка, такой сильный и смелый, спасет его и бабушку от кромешного ужаса и злобного существа, напавшего на них из темноты.