Ирина Буторина – В Одессу на майские. Некурортный роман (страница 4)

– Спасибо тебе, конечно, но пойми, после того, что они сделали со мной, я не должен быть рядом с тобой. Я недостоин тебя, я не смогу тебя защитить, я просто ничтожество.

– Что они сделали? – упавшим голосом спросила Ира.

Перед глазами всплыли страшные картины, которыми развлекало телевидение, о зверствах уголовников над теми, кто первый раз попал в тюрьму. Это было страшно, гадко и совершенно невыносимо. В такие моменты она закрывала глаза, чтобы спрятаться, не видеть этих кадров, чтобы потом не мучиться отвратительными видениями. Неужели такое произошло с её другом?

– Нет, меня не насиловали, – успокоил её Пётр. – Понимаешь, меня унизили. Меня, которого никто и никогда не унижал, сейчас унизили. Если бы ты слышала, как со мной разговаривал следак! Создавалось впечатление, что перед ним сидит отмороженный гопник, которого поймали за злостное хулиганство. Он не называл меня ни по фамилии, ни по имени, а только всякими мерзкими словами: урод, пидор, гнида и прочее – вспоминать неохота. Это в фильмах они все такие правильные, а на деле просто фашисты. Где их только таких берут? Как рождается на свет такая категория людей, которым доставляет удовольствие унижать других? После этого допроса я понял, что я никто, просто жалкая тварь, которую можно ни за что ни про что посадить, обругать, растоптать, бросить в тюрьму. И никто, понимаешь, никто, за меня не заступится. Правильно мне отец говорил, что в наше время лучше не попадать в полицию ни в качестве свидетеля, ни, тем более, в качестве обвиняемого. Он считает, что в нашей стране нет правды, а есть только деньги. Если их нет, ты никто! Я слушал его и думал: «Ну вот, опять пошла ностальгия по Союзу». Однако ведь был в Союзе и ГУЛаг (я, представь себе, прочёл Солженицына, нам его задавали как внеклассное чтение), но я был уверен, что всё это было в том далёком сталинском прошлом, а теперь в нашей демократической стране такого не может быть по определению. Оказывается, всё есть, просто не в такой степени. По-прежнему любой человек, даже невиновный, может быть арестован, задержан, упрятан и по-прежнему там, за тюремными стенами он никто, просто жалкая дрожащая тварь!

– Я не поняла, за что тебя задержали, мы же ничего не сделали? – тихо спросила Ира. – Митинг же был разрешён.

– Митинг да, а вот шествие – нет. И доказать им, что мы просто в толпе людей пробирались к своей машине, было невозможно. Когда услышали про машину, вообще разорались, что они менты, верно служащие государству, машин не имеют, а какие-то поганые сопляки разъезжают на собственных автомобилях. Допытывались, кто ещё со мной был. Я не ответил – ударили пару раз по почкам, но потом, видимо, запал пропал. Было слишком много задержанных, и они, по всей вероятности, устали их допрашивать.

– А как тебя отпустили?

– Этого я не понял. Может быть, потому что не было на меня заказа, как говорил этот чел, организатор, который вместе со мной в автозаке ехал. Пытались на меня навесить организацию митинга, нападение на ОМОН, но потом как-то отвлеклись или уже план по задержаниям выполнили.

– Но ты никого не трогал, я же видела! Я бы пошла в свидетели, что ты никого не бил! – запричитала девушка.

– Никуда ты не пойдёшь. Это никому не надо, они сами знают, что я никого не трогал, что это они меня били, я им синяк на руке показал, куда дубинка омоновца попала.

Петька закатал рукав и показал Ире огромный багровый кровоподтёк на левой руке, которой он её защитил. Этот синяк так поразил её, что она, сама от себя не ожидая, схватила руку друга и стала целовать её и заговаривать боль, как это делала в детстве мама, утешая её, ударившуюся и плачущую.

– Ну, что ты Ириска, что ты, – гладил он её по голове другой рукой, – мне же не больно, мне просто противно, что я теперь не человек.

– Выкини эти глупости из головы, – зашептала она, – ты самый лучший на свете человек, – и, склонившись над ним, стала целовать его глаза, губы, шею, чувствуя, как просыпается жизнь в её любимом.

Как, откуда у неё взялся этот запас нежности? Эта нежность залила её всю, сделав смелой, страстной женщиной, которая была готова на всё. Потом они лежали, утомлённые и растерянные от того, что с ними произошло, глядя на блики солнца на давно небелённом потолке. Немного погодя, уже придя в себя, лежали, обнявшись, шепча друг другу нежные слова. Петька порозовел, и глаза его стали опять одинаковые, а Ира, ничего толком не ощутив от состоявшейся близости, но осознав, что она теперь перешла в новое качество, ни о чём не жалела.

– Я люблю тебя, – повторяла она время от времени.

– Ну вот, я же говорил, что ты меня полюбишь, Ирисища, а ты сопротивлялась, – опять забалагурил Петька, – а я тебя люблю с той самой минуты, когда ты вошла со своими глазищами к нам в аудиторию. Ты знаешь, что у тебя глаза как у газели, испуганные и любопытные?

Обнявшись, глядя друг другу в глаза, они долго перебирали подробности той встречи на занятиях и то чувство, которое одновременно проснулось в их душах. Время летело незаметно, и вскоре в коридоре послышались шаги возвращающихся с занятий студентов. Пришло время расставаться.

– Ты же теперь моя жена, – сказал ей Петя, обнимая её на прощание, – понимаешь?

– Жена… – растерянно протянула девушка и ещё крепче прижалась к любимому.

Чувственность, которая поселилась в её теле, неосознанно для неё самой требовала все новых и новых объятий, все новых и новых ласк, удовольствия ощущать своего любимого. О том, что её жизнь может кардинально измениться, зародись от этих ласк в её чреве ребёнок, не бросит ли этот лихой и весёлый парень её после всего этого, Ира как-то не думала. Ей было все это безразлично, ей просто было хорошо от того, что он рядом, что можно целовать его глаза, можно гладить его упругие бицепсы, можно слушать его голос. Она стала его частью.

Он не был так невинен, как она. У него, симпатичного и весёлого, отбоя от подружек не было с первого дня общежитской жизни. Особым спросом он пользовался у старшекурсниц, которые, пережив первые приступы внимания к себе и не сумев зацепиться за одного из парней, продолжали искать того, кто будет их любить. С одними он просто целовался, с другими, наиболее доступными, занимался любовью, не придавая этому большего значения, чем обычному массажу, который ему – спортсмену – делали в легкоатлетической секции. Это было приятно, но не более того. Ни к кому он не прикипал ни душой, ни телом. Эта же девочка, которая смотрела на него большими, как у газели, глазами, вызывала у него удивительную нежность, и он понимал, что это надолго.

– Ты не бойся, мы сразу поженимся, если появится ребёнок, – шептал он в маленькое ушко подружки, – но его пока не будет, это я тебе обещаю. У нас будет самая красивая свадьба на свете, а ты будешь самой красивой невестой. Я всё сам заработаю. Наша страна развивается, здесь теперь каждый может себя проявить и всё заработать.

– А зачем же ты тогда на митинги ходишь, если всё и так хорошо?

– Вот ты, Ириска, оказывается, вредная, – растрепал Петька её тёмные, слегка вьющиеся волосы, – я тебе про светлое будущее, а ты – митинги. Да, я хожу туда, потому что хочу, чтобы Россия была не монархией, как мечтает Терминатор, не тоталитарным государством, как задумал Глеб, а демократической страной. Чтобы была свобода слова, чтобы соблюдались законы, чтобы всякие поганые менты не издевались над человеком, не превращали его в тварь бессловесную. Посмотри, на Западе, чуть чего, народ сразу на улицы валит, по любому поводу толпами идут. Нас же собралось несколько сотен, не кричали, общественный порядок не нарушали, а попали в обезьянник, как хулиганы.

Дальше потянулась обычная студенческая жизнь с занятиями, работой, расслабоном, как называли ребята редкое время безделья или праздников в своей компании под гитару. Пётр опять ходил на какие-то митинги и марши, только иногда прихватывая с собой Ирину, объясняя, что не хочет подставлять её под дубинки полиции. В конце ноября тринадцатого года он прибежал к ней домой сияющий и радостный и закричал с порога:

– Свершилось!

– Что свершилось? – удивилась Ирина.

– Революция на Украине! Народ поднялся, чтобы свергнуть коррумпированную власть! В центре Киева собрались тысячи людей с требованиями отправить в отставку президента Януковича. Причём никто им этот митинг не согласовывал. Просто взяли и пришли. Включай телевизор, там телеканал «Дождь» в режиме онлайн все показывает.

– А чему ты, Пётр, собственно, радуешься? – с такими словами вышел в коридор отец Ирины. – Они же в ЕС вступить хотят.

– О, приятно, Дмитрий Вадимович, что и вы заинтересовались политикой. Вот ведь что революции с людьми делают! – нахально улыбаясь, ответил ему Петька. – ЕС – это хорошо, нам тоже надо туда вступить, не с Азией же брататься.

– Понимали бы вы чего, прежде чем делать такие заключения, – рассердился отец Ирины. – Россия не та страна, чтобы быть под кем-то. Такого ещё сроду не бывало, чтобы ей правил чужой дядя.

– А татары и монголы? – неожиданно поинтересовалась дочка.

– Это было ещё до объединения Руси, а после того – ни разу. К тому же монголы нами не правили. Дань мы им платили, но были самостоятельными. А Европу эту мы трижды били, и правили значительной её частью, так что не им нас учить!