Ирина Буторина – Кавказский роман. Часть III. Лавина (страница 9)

– Мне тут местные рассказывали, что до Никиты Хрущёва тут на скамейке рядом с Лениным Сталин сидел. А потом его, голубка, убрали. Нечего, мол, нашего любимого вождя компрометировать. Хочешь, посиди рядом. Можешь завтра сфотографироваться на скамейке с вождём. Я бы сам тебя сфотографировал. У меня «ФЭД» есть, но… – запнулся он, подняв глаза на Марину, – завтра я еду в Домбай, а послезавтра уезжаю в часть.

Услыхав это, улыбавшаяся до этой минуты Марина вдруг как-то сникла и, стараясь не показать набежавшие на глаза слёзы, предложила:

– Проводи меня домой, Валентина ждёт, да и ноги замёрзли. – И, решительно развернувшись, пошла к выходу.

– Маринка, ты чего, расстроилась? – догнал её Алёша.

– Нет, у меня действительно замёрзли и устали ноги, – сказала она, ускоряя шаг.

Ей было обидно, что встреча с этим удивительным парнем заканчивается, не успев начаться.

– Слушай, – крикнул ей вслед лейтенант, – а когда твоя царица Тамара возвращается?

– Завтра в десять вечера автобус придёт, – бросила через плечо Марина.

– Ну, тогда живём, – обрадовался Алёша, – завтра мы с тобой едем вместе в Домбай. Может, он тебе и надоел, но хоть мне составишь компанию. У меня два билета. Один мой, другой Пашкин. Он ехать не хочет, вот и поедем вместе.

Марина стала отказываться, оправдываясь тем, что не может ехать с ним днём, на глазах у всех, в этот самый Домбай, который ей не мог надоесть по той простой причине, что она там ни разу не была, как и вообще не была ни на одном горном курорте.

– Ну ты даёшь, как это не была? Рядом с горами всю жизнь живёшь – и ни разу не бывала? Чудно как-то, – удивился Алексей. – Но если это правда, то сам бог велел съездить туда со мной вместе. Никто тебя не увидит. Люди на экскурсию собираются со всех санаториев. Мы тут на Чегете в прошлые выходные с Пашкой были, ни одного из кавказцев на экскурсии не было. Видимо, как и ты, они в горы не ездят.

Марина не отвечала ни да ни нет. Всё это было слишком неожиданно и, с её точки зрения, рискованно и непонятно. Уедет ведь в понедельник. К чему эти горы?

К балкону Валентины они пробирались буквально по снежным сугробам. Марина, увязая по щиколотку в снегу, страдала от мысли, что может повредить чужие сапоги. Нога и впрямь подвернулась на скользкой отмостке корпуса, и острая боль заставила девушку вскрикнуть.

– Ты чего? – перепугался Алёша.

– Ногу, похоже, вывихнула, – сдерживая подступившие слёзы, едва вымолвила Марина.

– А ну, иди сюда, – сказал лейтенант.

Не успела она опомниться, как оказалась на сильных Алёшиных руках.

– Какой балкон? – спросил он деловито.

– Вон тот, где свет, – ответила смущённая девушка.

Посадив Марину на гипсовый парапет, смахнув рукой лежащую на нём шапку пушистого снега, Алексей одним махом запрыгнул на лоджию и, подхватив девушку на руки, ногой постучал в балконную дверь.

– Это ты, полуночница? А я уже собралась спать ложиться, – сказала Валентина, открывая балконную дверь.

Увидев Марину на руках стремительно ворвавшегося в номер лейтенанта, она, как всегда, бесцеремонно заявила:

– Ну ты даёшь, подруга, уже на руках кавалера, а всё тихоней прикидывалась.

– Валюша, это не то, что вы думаете, – ответил Алексей завязанной в цветной платок поверх бигуди хозяйке номера. – Мариша ногу подвернула, сейчас я её вправлю и пойду.

– А каблуки не поломала? – забеспокоилась та.

– Целы каблуки, сейчас и нога будет в порядке, – заверил её Алексей и, не обращая внимания на Маринины стоны, ловко стащил сапог с её ноги, а затем умело повернул её.

– Не «ой» надо говорить, а «порядок», – весело сказал он, подняв весёлые глаза на девушку. – Бинт есть? Сейчас затянем – и вперёд, завтра будешь как новая, – продолжал он, туго перевязывая повреждённую ногу. – Ну вот и всё, я отбываю в своё расположение. Мне не на первый, а на третий этаж надо забраться. Двери-то уже давно закрыты. Да, Мариша, завтра, вернее, уже сегодня в пять сорок пять я жду тебя у ворот санатория. Не сможешь ходить в Домбае – буду носить на руках. Отказы не принимаются!

После этих слов, лихо перемахнув через парапет, подняв облако снежной пыли, он ушёл, оставив после себя лёгкое недоумение: «Что это было?»

– Ничего себе парня отхватила, тут такие редкость, – первой заговорила Валентина. – Женат?

– Откуда я знаю? – смутилась Марина. – Я не спрашивала.

– А надо было спросить, не так прямо, в лоб, а, например, «Как вас из дома отпустили?»

– Неудобно, да и зачем, он завтра уезжает, – грустно сказала девушка.

– Он тут не больше недели по моим подсчётам. Я за ним на танцах наблюдала: танцевал со многими, но никого провожать не ходил, по крайней мере на моих глазах. Мы с Милкой решили, что он жену поджидает и светиться не хочет, а на тебя так сразу запал. Вот что значит молодость, а ко мне этот тюха-матюха приклеился, даже не поцеловал на прощание. Всё про горы рассказывал. Лучше бы на экскурсию пригласил. Твой-то вон сразу в Домбай позвал, а этот всё: горы то, горы сё, а как до дела, то ни, то ни сё.

Валентина ещё долго разглагольствовала в таком духе, но Марина практически не слушала её: в голове не смолкая звучал вальс.

– В чём ты поедешь в горы? – донеслись откуда-то издалека слова Валентины.

– В том, что есть, в том и поеду, – равнодушно ответила она, но Валентина не отставала:

– Так, брюк у меня подходящих нет. Ты юбку отпусти, потеплее что-нибудь вниз надень и куртку мою бери. В твоей кофте тебя на вершине просифонит насквозь. Вот ещё шапочку и рукавички мои возьми, – протянула она девушке синие вязанки. – Бери, не стесняйся, мне они завтра ни к чему. Буду весь день в номере валяться.

Марина, о которой после смерти бабушки никто не заботился, смотрела на эту русскую, которая опекала её как родную, буквально влюблёнными глазами.

– Ну, что смотришь? – грубовато спросила Валентина.

– А все русские такие или ты одна такая добрая?

– Да пёс нас разберёт, мы то одно, то другое, то добрые, то нет. Злить нас не стоит, это точно. А ты что, мало с русскими общалась?

– Почти не общалась. Есть, конечно, в селе казаки, но они на нас похожи, много наших законов переняли, а вот настоящих русских практически встречать не приходилось, кроме одной…

Она так красноречиво замолчала, что Валентина заинтересовалась:

– Кто же это такая?

– Мачеха моя, отец к ней от нас ушёл. Не хочу об этом сегодня вспоминать.

– Вот и не вспоминай, иди спать. Завтра тебя ждёт чудесный день, – проводила Валентина подружку.

В пять часов утра Марина вскочила с кровати, не дожидаясь звонка будильника. Первой мыслью было: «Сейчас я его увижу!» При этой мысли душа сжалась неизведанной, сладкой болью и ахнула: «Влюбилась!» Нельзя сказать, что за свои девятнадцать лет она ни разу не обратила внимания на парней. Одно время ей казалось, что ей нравится отличник Сулеймен, но он был настолько надменным, что быстро разонравился. Потом, уже в техникуме, она была неравнодушна к старосте группы – солидному и осанистому Василию Кулагину, который уже успел отслужить армию. Он был из терских казаков: смелый и бесцеремонный. Однажды она поскользнулась на лестнице и чуть не покатилась вниз по ступенькам. Он подхватил её сильными руками и, поставив на ноги, нагло глядя в глаза, сказал:

– Ох и сладкая ягодка ты, освобождённая женщина Кавказа! Так бы и съел тебя, но больно злая – ещё зарежешь.

После этих слов её симпатии к старосте поубавились – и окончательно прошли, когда однажды зимой, подбежав сзади, он буквально свалил её в снег и попытался поцеловать. Собрав все свои силы, Марина вырвалась из его крепких объятий и, отвесив парню мощную затрещину, предупредила:

– Ещё раз тронешь – я братьям скажу!

Того факта, что брат у неё малолетний, Василий не знал, но связываться с роднёй чеченки побоялся и больше её не трогал.

Сейчас же с нею произошло что-то необыкновенное, совершенно непохожее на те, прежние влюблённости. Новое, неизведанное ранее волнение заполняло всю её, заставляя душу трепетать от одной только мысли: «А вдруг не придёт?» Эта мысль тотчас улетела, а её место заняла ликующая фраза: «Пришёл!», стоило Марине увидеть на заснеженной кипарисовой аллее высокую, статую фигуру офицера.

– Значит, едем, а я боялся, что передумаешь. Как нога? – спросил он без всяких предисловий и, взяв её за руку, повёл слегка прихрамывающую подружку к бювету, откуда отправлялись экскурсионные автобусы.

Руку девушки он не отпустил и тогда, когда они уселись в тёмном, остывшем за ночь «Икарусе», и тогда, когда за окном замелькали огни набегающих улиц, и даже тогда, когда уже далеко за городом над проступавшими в утренних сумерках горами стало вставать солнце, окрасив небо в розово-фиолетовые тона. Он рассказывал ей о себе, о матери-учительнице, рано оставшейся без мужа-лётчика, который погиб во время учений, стараясь посадить неисправный самолёт. Про то, как он тогда, ещё восьмилетний мальчишка, дал себе клятву, что станет, как папа, пилотом. Про то, как любит он это необыкновенное чувство отрыва от земли на огромной стальной птице. Как с замиранием сердца смотрит на расстилающееся под нею лоскутное одеяло земли, расчерченное квадратами полей с ровными краями лесопосадок.

– На земле кажется, что она вся застроена городами и сёлами, – говорил Алексей, – а там, высоко в небе, понимаешь, что живём мы на маленьких клочках земли, а всё остальное – это пашни, леса и озёра, которые нас кормят. Я тут как-то читал, что для того, чтобы прокормить одного американца, надо засеять девять гектаров земли, а одного нашего – всего два. Я летал над Россией, Украиной, Прибалтикой и Кавказом. Так мне кажется, что прибалтам хватает гектара земли, русскому и украинцу гектар по двадцать, ну а вам вообще несколько соток, так мало у вас пахотной земли. Вообще не понимаю, чем кормятся кавказцы? Полей почти нет. Коров редко встретишь. Свиньи здесь вообще на свиней не похожи, бегают как тощие собачонки на длинных ногах, вон одна борзая побежала, – кивнул он в окно, где буквально из-под колёс автобуса выскочило злое облезлое существо, мало похожее на свинку.