Ирина Бугрышева – Радио Паша (страница 2)
Бежать – и успеть! – на электричку.
Идти полчаса по мелкому Азовскому морю – пока не станет хотя бы по пояс.
Крутить педали велика. И жать педаль газа на мотоцикле – р-р-раз, и ты на другом конце города!
Я работаю с Димой. Начштаба батальона. Сегодня Дима самый тяжёлый в отделении: ампутация ноги, осколочные ранения в живот, таз – по всему телу.
Несколько операций. Перебитый седалищный нерв.
Дима военный до мозга костей. Воюет с 2014-го безостановочно. Луганск, Донецк, Сирия.
Вместе с Димой воюет жена Галя. Сейчас она сидит рядом и дышит вместе с Димой – и за Диму.
Он выжил. Теперь они вместе справятся со всем.
Дима лежит на койке. В серой пижаме – под цвет питерского дня. Лицо его тоже серое.
Но серый цвет обманчив. Дима сильный.
Он рассказывает, как много раз уходил от смерти.
– У кошки девять жизней. Я как кошка. Хотя понимаю, что много жизней уже израсходовал. В Сирии вообще не знаю, как выжил: бегу, пули свистят справа, слева, сверху, снизу; артиллерия работает. Добежал. Смотрю на себя и не верю – не ранен! Как так? Было же предчувствие. Уйму парней мы там потеряли – а я вернулся.
И в этот раз так же. Я выводил батальон из окружения. Сели на паром – уже, считай, в тылу. И тут ракета. Взрыв, темнота. Пять двухсотых, двадцать пять трёхсотых. Открываю глаза – вижу рядом свою ногу в берце. Перемотал культю жгутом. И понимаю вдруг про себя: я давно был к этому готов – остаться без ноги.
Дима лежит бледный. Поворачивается медленно. Сил у него ещё немного.
Дима лежит – огромный в моих глазах. В моих глазах у него на груди медали-ордена. И сил у него хватит на десятерых. Он ещё и не из таких переделок выходил.
Дышит глубоко. Спазм цепляется за все мышцы. Осколки не дают простроить импульсам правильные дорожки. Спотыкаются.
Дима дышит. Он выбрал жизнь. Вариантов нет.
– Дим, какой у тебя позывной?
– Бармак. Это фамилия деда. Сила моего рода.
Я думаю про силу русского духа. Не мифическую, из былин и сказаний. А ту, что у меня под руками.
Радио Паша трещит рядом. Трещит, как на Новом вокзале Таганрога.
Я сдаюсь.
– Паш, ты откуда?
Могла не спрашивать.
– Таханрох, – говорит Паша. И смотрит на меня хохочущими глазами. Будто могли быть сомнения.
Не было сомнений.
В моём таганрогском ДНК тут же всё всколыхнулось: бабушкин двор, соседи, друзья из класса, звон трамваев, шелуха семечек, трубы металлургического завода…
– Я тоже, – киваю я.
В следующую секунду Паша докладывает телефону:
– Слышь, кароч. Тут девушка пришла сейчас, массажистка. Тоже из Таханроха. Прикинь?
Я улыбаюсь глазами. Губами, кажется, тоже.
Дима дышит. Ему больно. Но сейчас ему легче.
…Легче, когда никто не смотрит в его боль – когда вокруг жизнь.
Я говорю Паше:
– У меня есть рассказ про Таганрог. Хочешь?
Паша кивает:
– Давай!
Дима дышит. Вдыхает жизнь. Выдыхает боль. Пробирается через портал войны.
Говорит про бой, где он заменил командира, про то, как выбирались из окружения. Что-то говорит про пятисотых.
Я переспрашиваю:
– Пятисотые?
– Дезертиры, – кивает Дима. – На любой войне такие есть. Начинается бой, и они бегут. Страшно. Не понимаю таких. Ладно, когда уже бой идёт, там правда страшно, там могу понять.
– А я не могу, – вступает Паша внезапно жёстко. – Перед боем – пусть валят, это ладно. Но когда я в бою луплю и понимаю, что сзади и слева я прикрыт двумя бойцами – я спокоен. А когда я оборачиваюсь и понимаю, что сзади никого – это трындец.
Кажется, Паша говорит другое слово.
Я вспоминаю «А зори здесь тихие»:
– Нет, – говорит Паша в трубку, – не надо! Ну что ты имеешь в виду? Что такое «самое необходимое»? Зубная щётка и паста? Всё есть. Нет, я не голый тут лежу. Да в смысле, откуда вещи?! Понятно, когда в реанимации лежал, был голый – а сейчас всё есть! Нормально одет. Штаны, футболки. Еда, питьё, открытки от детей, тапочки… В смысле, тапочек. Всё есть. Тут волонтёры. К нам приходят, делают массаж. Всё хорошо! Тю! Не надо ничего!
Паша заканчивает разговор и тут же, без паузы, говорит мне:
– Классный рассказ, спасибо. Я будто дома побывал. Особенно вот это…
Паша начинает читать вслух. И не может остановиться.
Моё сердце накрывает горячей волной: когда твой текст про Таганрог читают на таханрохском диалекте – это особенное счастье…
– Здесь – если веришь в Бога, впрочем, это неважно, – нужно носить очень тяжелый золотой крест. На очень толстой золотой цепи. Если такой крестик как у меня – на такой цепочке как у меня – это ни к селу, ни к городу. Таганрожцам вообще непонятно, как меня Бог заметит с таку-у-у-усеньким крестиком…
Он улыбается.
Я смотрю на него. У Паши обычный крестик. Но зато верёвочка завязана под горло – так, что не снимешь. Не потеряешь. Что бы ни случилось.
Не очень удобно делать массаж с такой веревочкой на шее. Зато Бог рядом, и не оставит ни при каких обстоятельствах.
Паша читает про мой Таганрог. И оказывается в своём Таганроге.
– Здесь полдвора засыпано сливами. Здесь ругаются соседи по утрам. По ночам – включают звёзды. Под звёздами очень вкусно есть арбуз и пить «Балтику». А ещё по ночам я ем виноград – на огромном блюде. И где-то далеко гавкают собаки. И темнота – выколи глаз. А потом звезды выключают и включают солнце. И утром только жестяные банки от вчерашнего пива напоминают, что «Балтика» – это там, где Балтика. И семь футов под килем – тоже там, а здесь – Таганрогский залив. Очень мелко: три часа – и всё по колено. У нас, конечно, есть пиво «Дон» и «Арсенальное». Только почему-то все пьют «Балтику»…
Паша замолкает. Хочет отложить телефон. Но не может:
– Здесь под вывеской «HOTEL BRISTOL» расшифровка: «Гостиница Центральная». Здесь в главном кафе «Красный мак» пирожные по 26 рублей. А на базаре – как в Одессе: «Женщина! Постойте! Чёрный цвет – это ж КОРОЛЬ!» И говорят не «фасоль» – «ФАСОЛЯ». Здесь вообще колоритно говорят: на таком южнорусском наречии, с элементами украинского – и с неслабой экспрессией. Про волосы говорят, как в пословице: «
Паша молчит. Скучает за всеми. За всем Таганрогом.
Я вспоминаю день, когда я писала эти строки.
Я взяла тогда отпуск от жизни. Уволилась с работы. Приехала в бабушкин дом – он был выставлен на продажу. Ходила по городу. Прощалась с ним.
Ветер мёл листья; был сентябрь, ещё не холодно – по питерским меркам вообще тепло. Но в груди я чувствовала кусок льда; тогда я ещё не пила коньяк из фляжки, что всегда с собой, не знала, как растопить лед. Только позволяла себе отпуск от жизни, чтобы определиться с приоритетами – и вернуться.
– Хорошо возвращаться, когда тебя ждут, – читает Паша.
И оказывается рядом со мной в кафе у Старого Вокзала, у старинного паровоза, где назначают свидания.
Мы оба там – такова сила слова. Сила притяжения Таганрога.