Ирина Борадзова – Груз детства (страница 8)

Из яслей в саду у моря был Саша. Вместе с ним я пережила пятидневку в яслях. В моем втором саду Саша много баловался, и я вместе с ним. Однажды, воспитательница схватила непоседливого Сашу и собрала всех детей вокруг. Она держала Сашину голову боком, и говорила громко и угрожающе, что у каждого, кто балуется, будут такие же закрученные уши, как у Саши:

– Смотрите внимательно! Видите, какие у него уши?! Это потому, что он балуется и шумит!

Следом воспитательница приводила противоположный пример, обращая наше внимание на маленькие уши тихой девочки, поясняя при этом:

– Вот у неё красивые ушки, потому что она не балуется и не шумит!…

Мы всей нашей средней группой настороженно, почти в ужасе, разглядывали уши испуганного Саши, который стоял, как никогда смирно. Встревоженно мы спрашивали мнение воспитательницы об ушах каждого…

Саша был подавлен: с ним никто не хотел играть. А я долго изучала его уши, чужие, беседовала с ним о его беде, и старалась убедить, что с его ушами всё хорошо: они почти такие же, как у остальных детей, только чуть-чуть другие. После долгих разговоров Саша мне поверил, приободрился и мы снова стали радостно орать и бегать по группе.

За беготню воспитатели нас ругали и ставили в противоположные углы. Мы переглядывались через всю группу, но за это нас тоже ругали. Меня – вдвойне. Говорили: «Ты же девочка! Красивая, воспитанная, аккуратная! Зачем ты балуешься с Сашей? …»

Стоять в углу и испытывать стыд мне не нравилось, воспитатели ябедничали маме, поэтому приходилось уговаривать Сашу баловаться и бегать потише. Взамен он просил меня играть с ним в машинки. В основном это были гонки и аварии. Да, мой друг был чуток беспокойным. Зато, у него были голубые глаза как у папы. И фамилия интересная.

В этом садике многое отличалось от яслей. На горшки мы ходили отдельно от мальчиков. И это не казалось странным или тревожным до тех пор, пока Саша не пошёл на горшок один. Вне положенного времени. Закончив свои дела, он вышел в группу за помощью взрослых. Со спущенными колготками. Я смотрела на его растерянное лицо, а потом я увидела под его футболкой нечто, чем он отличался от меня и от всех кукол. Воспитательница подлетела и быстро унесла его к горшкам. А я осталась в задумчивости, перебирая всех пупсиков и кукол. Ни у одной куклы, ни у мальчиков с короткими волосами, ни у девочек с бантиками ничего не было между ног. Поэтому я решила, что с моим другом что-то не так.

В том же далёком саду у меня впервые отобрали мою работу – фиолетовую хризантему. Это была первая масштабная, трудная и серьёзная работа. А делали мы её для мам. Нужно было скрутить и склеить конусы из готовых, маленьких, цветных квадратиков бумаги, и приклеить конусы на круглое основание из картона. Нам дали посмотреть очень красивый образец! Я беспокоилась и старалась – для меня предельно важно было порадовать свою маму. Я надеялась, что если склею аккуратно и правильно хризантему, то мама больше не будет оставлять меня в этом садике ночами.

Папа регулярно работал вахтой на трассе. И он не знал, что и я во время его вахт жила вне дома. Сначала – в яслях, а потом и в другом саду. Однажды утром меня из яслей внезапно забрала Карина. Ей было одиннадцать лет, а мне два. На улице было холодно, но Карина была в одном платье. Почему-то она не одела и меня. Как и в яслях, я орала изо всех сил на весь «Автотэк», от обиды и внезапной радости, холода, голода и желания сосать соску одновременно с ором… Карина несла меня домой окольными путями, чтобы папа не увидел нас из окна квартиры. Несколько остановок в подъездах «китайской стены». Сестра прыгала, чтобы согреться.

– Скажешь папе что была у Светы поняла? – повторяла Карина снова и снова.

Я соглашалась, и сестра мне возвращала соску, которая по дороге из садика неоднократно падала. По дороге домой Карина проверяла, как я усвоила материал. Забирая соску, она меня спрашивала раз за разом: «Где ты была?».

Папа вернулся с вахты раньше времени. Мама сказала папе, что я у соседей сверху и отправила Карину сбегать за мной в ясли в одном платье. Чтобы у папы не было вопросов… Это был май. Погода в магаданском мае колеблется от нуля градусов до десяти.

Дома папа очень ругался и кричал. Но я орала сильнее. Он не выпускал меня из рук, обнимал, укачивал и возмущенно спрашивал маму: почему я такая грязная, почему от меня воняет и почему я так исхудала. Мама отвечала, что отлучает меня от груди.

И жаль я не могла вмешаться в их разговор и рассказать папе, что мама меня не забирает из яслей, а там я ничего не ем, потому что постоянно сосу соску. Соска помогает мне пережить ужас и брошенность. А за то, что я не ем меня наказывают, раздевая догола. Чья-то мать угостила меня печеньем, и я не могла его съесть, поскольку для этого нужно было вытащить изо рта соску. А соску я достаю только, чтобы докричаться до мамы у входной двери. Но моя мама меня не слышит. Чья-то мать, аккуратно вытирая мое лицо своим вкусно пахнущим носовым платком, возмущенно спрашивала нянек: «Вы их тут вообще моете?!».

А чтобы я не чесалась из-за своего диатеза одна безумная нянька связывает мои руки бинтами: перед собой, за спиной или над головой. И обе няньки зачем-то привязывают меня и остальных детей на ночь к кроватям. Когда привязывали только меня, то после ухода нянек меня пытался развязать Саша, а если развязать не получалось, он чесал меня сам.

Папа продолжал ругаться на маму, а я захотела спать. Он пах своей кожаной курткой, сигаретами и одеколоном. Папа взволнованно проверял мое горло, потому что голос мой охрип. Просил меня покашлять, щупал шею, светил здоровенным и ярким фонарем мне в рот и спрашивал, что у меня болит. Но болела у меня только душа, а как это выразить словами я не знала.

Папа решил, что отлучать меня от груди еще рано и, если ребенок просит нужно кормить. Может и голос восстановится. Так мама иногда подкармливала меня грудью до моих трех лет. Но голос так и не восстановился. Хрипота ослабла, но осталась со мной.

Позже, из тех яслей сделали военкомат. Что было удивительно, ведь я долго вспоминала свои ясли тепло, и об ужасах, происходивших там, не помнила ничего. «Военкомат? Это почему так?» – спросила я в одиннадцатом классе маму.

– Там была незаконная пятидневка. – сухо ответила она.

О том, что и я неделями жила в тех яслях, мама не сказала ни слова. Не говорила мне мама и о том, что и в далеком саду на ул. Билибина я жила неделями. И лучше бы все эти страшные воспоминания, ощущения беспросветности и брошенности не воскресали внезапно из детской амнезии. И лучше бы я никогда не вспоминала, как мама, забирая меня из садика у моря, часто пугала: «Если ты скажешь отцу, что ночуешь тут, я тебя больше не заберу!».

Зато понятно и папино недоумение по поводу моей неспособности говорить на родном языке родителей. Перед своими вахтами папа просил маму говорить со мной на осетинском, как это делал он. Но мама просьбами отца, как и мной пренебрегала… Зато мама, забирая меня с очередной моей вахты, по дороге на остановку и в автобусе, пыталась наспех впихнуть в меня все бытовые осетинские слова. Конечно, эти ее попытки были тщетны. И я, возвращаясь домой, оказывалась на другой планете… Ведь папа говорил на непонятном языке, мама и сестры понимали и отвечали ему, а я не понимала никого.

Когда папа работал в городе, мама забирала меня каждый день. Сашу забирали гораздо реже. Мама меня одевала и уводила, а Саша оставался в группе. Он не плакал, как плакала я в яслях, когда моих друзей забирали домой их мамы. Утром мама приводила меня обратно в садик, где Саша бывал непривычно тихим и сидел на одном месте. Играть со мной он начинал не сразу.

Скручивать и склеивать конусы для хризантемы мне было легко. Только вот дети по обе стороны от меня скручивали трубочки, и я с испугом подумала, что не поняла задание, и не знала, как быть… Но воспитательница меня успокоила:

– Ты всё делаешь правильно, продолжай скручивать, как начала.

И когда я собрала все свои конусы и склеила их, неожиданно получился цветок, даже красивее белого образца!

Тогда я впервые испытала приятное удивление и даже шок. Мама, которую я очень ждала, увидев мою работу, отреагировала сухо: «Давай оставим твою хризантему в саду? А то, как её нести, ведь она развалится по дороге?!». Я начала ныть, и мама положила, наконец мою работу то ли в сумку, то ли в пакет. Вдруг подошла воспитательница. Она, улыбаясь, нежно и ласково нахваливая и поглаживая меня, уже одетую, по шапке, попросила маму, по непонятным для меня причинам, отдать ей мою работу. Мама, с нелепой улыбкой, достала мою хризантему из своего пакета. Они говорили на взрослом языке, а я собралась плакать, тогда мама, как всегда, меня успокоила:

– Ииииира! Это что такое? Как тебе не стыдно? Ты же уже большая?! Не жадничай! Этот цветок просто останется в саду, а дома ты ещё сделаешь! – и отдала воспитательнице мою первую, серьёзную работу …

В автобусе я всё равно хорошенько поплакала! Но хризантема действительно осталась в садике и иногда я её видела. Сложно сказать, изменил ли тогда бумажный цветок мою жизнь, перестала ли мать бросать меня ночами в том саду, но творить я любить не перестала.