Ирина Богданова – Круг перемен (страница 29)
— Ну что, пёс, тебе пора домой?
— А тебе? — ответил за Понтуса Максим. — На твоей машине петербургской номер. Давай поедем вместе, караваном.
Он помог Анфисе сложить треногу и понёс её к машине. Она пошла следом, неслышно ступая по мягкой траве, и остановилась у открытого багажника.
— Я останусь тут ещё на ночь. Поеду утром. Так что давай попрощаемся.
Максим переступил с ноги на ногу и вдруг понял, что боится оставить её здесь одну. Он почесал пятернёй в затылке:
— Знаешь, если ты не прогонишь, то я, пожалуй, тоже останусь.
Лёгкая тень, набежавшая на её лицо, исчезла, как только Анфиса подняла голову.
— Оставайся, пока особняк господ Беловодовых остаётся общедоступным местом отдыха, а то вдруг предполагаемый хозяин объявит его закрытой территорией.
— Беловодовых? Ты назвала Беловодовых? — не поверил ушам Максим.
Анфиса вопросительно подняла брови:
— Мне так сказали. А в чём дело? Тебе известна фамилия?
— Ещё как, — протяжно произнёс Максим. — Ты себе даже не представляешь, насколько хорошо известна. Это моя фамилия.
Пламя ночного костра взметало вверх россыпь крошечных золотых мошек, словно они роились в сердцевине сухих веток и нетерпеливо ждали, когда к ним поднесут огонёк зажигалки. Растворившиеся в ночи сумерки унесли с собой дневные тени, и тёмная громада леса подступила так близко, что, казалось, ещё чуть-чуть, и ели протянут лапы к плечам. Максим подбросил в костёр пару шишек и посмотрел на очертания особняка.
— Вот так поедешь выяснять алиби вора-рецидивиста Колокольцева по кличке Бубенец, а наткнёшься на фамильное имение. — Он перевёл взгляд на Анфису: — Шучу, конечно. Мало ли Беловодовых на Руси, но вообще-то интересно и загадочно. — Он оглянулся на остов здания и лёгким жестом прикоснулся к руке Анфисы. — Спасибо тебе, Анфиса.
— За что?
Максим шевельнулся, и его губы тронула улыбка:
— А за всё: за ночь у костра, за усадьбу, за фотографии, которые ты мне обещала переслать, за то, что ты такая отважная.
Она резко повернулась в его сторону, и Максим увидел, как в её глазах отразились блики костра:
— Ты знаешь, кроме руин, здесь есть церковь, построенная госпожой Беловодовой. Если хочешь, то я тебя туда свожу.
— Хочу, конечно, ещё спрашиваешь. Хотя исторические загадки не моя область, но воображение будоражат. — Он помолчал. — Ты сказала, что хозяйка сожгла усадьбу собственными руками? Криминал, однако. Тут есть над чем подумать.
Анфиса запахнула накинутую на плечи куртку:
— Мне так сказала женщина в церкви, а больше она ничего не знает, да и никто, наверное, уже не знает. Как там у Пушкина? «Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой».
Максим посмотрел в глубину леса на чёрные зубцы обломанной крыши, чуть подсвеченные рассеянным лунным светом.
Никогда прежде он не чувствовал свою связь с предками — ну были и были, у всех есть дедушки-бабушки, они прожили свою жизнь, у него своя, простая и ясная: любящие родители, университет, работа. Но здесь, вблизи развалин, явственно витали тени тех ушедших, чья кровь течёт в его жилах, и это новое ощущение придавало какую-то особую силу чувствам.
Он глубоко вдохнул горьковатый дымок костра с запахом летней ночи: помните о своих предках — это даёт ощущение вечности.
Близ уездного города Успенска,
1904 год
К Рождеству на усадьбу Беловодовых упали снега. Всю ночь за окном выла вьюга, стучась в окна белыми крыльями, словно пришла утопить в снежной круговерти души грешников.
Лукерья оглянулась на Матвейку. Сын спал в обнимку с книжкой. С тех пор как Марфа Афиногеновна заключила с ним договор об оплате за учёбу, пострелёнок зубрил науки целыми днями. Заработанные деньги отправлялись в медную копилку с замочком — на чёрный день. Лукерья надеялась, что чёрный день для него никогда не наступит.
Вчера Марфа Афиногеновна вызвала её на разговор в кабинет сообщить, что очень довольна Матвейкиными успехами и что если он будет и дальше проявлять усердие, то отправит его учиться в Санкт-Петербург и обеспечит всем необходимым как наследника состояния Беловодовых.
Наследник состояния Беловодовых!
Лукерья слушала её ни жива ни мертва, а опосля разговора побрела в свою комнату, замкнула дверь на ключ и распласталась на полу крестом перед иконами.
— Господи, прости и помилуй и не казни чадо моё за мой великий грех.
Ужас перед расплатой мельничным каменным жёрновом придавливал тело к земле, не дозволяя поднять голову и взглянуть на икону в ясные глаза Богородицы и Царя Небесного. Сжав кулаки, она закусила зубами костяшки пальцев, как будто хотела заткнуть рвавшийся наружу голос.
После короткого затишья метель на дворе завыла с новой силой. Лукерья подумала, что если сейчас выйдет на улицу и замёрзнет, то унесёт с собой тайну, о которой сын даже не подозревает. Вспоминать о прошлом не хотелось, но мысли постоянно возвращались в то лето, когда она пошла по бруснику и отбилась от стайки девок. Брусника была ещё с розовыми бочками, да ничего, дома дозреет. В воздухе терпко пахло болотным багульником, жужжали пчёлы. Горсть за горстью, от одной россыпи ягод к другой, и она сама не поняла, как очутилась на круглой островинке меж высоких сосен с восковыми стволами, облитыми полуденным солнцем. Над головой лузгала шишку белка. На кочках подрагивал ветками молодой черничник. А черники-то, черники!
Забыв обо всём, Лукерья отвязала от пояса запасной туесок-набирушку и опасливо обернулась на подружек, как бы кто не пошёл за ней и не стравил пригляженное место. Переспелая черника лопалась от сока. Она кинула несколько ягодинок в рот, выпрямилась и внезапно отшатнулась от незнакомого парня.
Он сидел на поваленном дереве и глядел на неё узкими разбойничьими глазами, напоминающими взгляд рыси. И одет не по-местному. Рубаха на нем деревенская, хотя и из тонкого полотна, а порты суконные, городские, да и сапоги хромовые — голенища всмятку по-форсистому.
Лукерья обмерла. То ли закричать, чтоб девки услышали, то ли в бега податься. Пока думала да рассуждала, парень понятливо хмыкнул:
— Испугалась, красавица? Не боись, не трону, я не душегуб и не насильник. — Он достал из кармана горсть калёных орешков и перекатил из горсти в горсть. — Ты чья такая?
— Чья бы ни была, да не про твою честь! — запальчиво отрезала Лукерья. — Сперва сам назовись.
Стиснув пальцы, парень звучно хрустнул ореховой скорлупой, подкинул ядрышко и поймал его губами. Раскусил, белозубо улыбнулся и протянул раскрытую ладонь с орехами.
— Угощайся.
— С чужаками не знаюсь!
Лукерья развернулась так резко, что по плечу шлёпнула коса. Коса была знатная, ниже пояса и перевязана алой лентой, купленной у захожего офени. Девушка оглянулась, а парня и след простыл, лишь две скорлупки на земле лежат, там, где трава сапогами примята.
«Леший, как есть леший! — с холодом тайного восхищения подумала Лукерья. — Говорят, нечисть любое обличье принимать может».
— Лушка, Лушка, ау! — донеслось оттуда, где мелькали платки ягодниц.
— Иду!
Она легко побежала по кочкам, спиной чувствуя, что незнакомый парень скрытно смотрит ей вслед из своего тайного схрона.
Неизвестно почему, Лукерья промолчала подругам про нечаянную встречу, а назавтра вдругорядь наладилась в лес за ягодой. Бежала, уговаривая себя, что надобно обобрать черничник, пока ягоды не осыпались. После мать чернику в печке насушит да в мешочек засыплет, от хвори живота помогает, да и в пироги пригодится, если загодя кипятком запарить.
На подходе к островине сердце стучало так, что весь лес слышал. Может быть, парень и услышал тот стук, потому что явился внезапно, словно из воды вынырнул.
— Доброго денька тебе, красавица! Али обронила что вчерась?..
…Первой заподозрила неладное мать — шутка ли, дочка чуть не каждый день в лес бегает, да в новом сарафане, а приходит с пустой корзиной и сидит истуканом, улыбается хитро, будто жар-птицу в чугунок ощипала.
— Смотри, Лушка, прознаю, что себя плохо соблюдаешь, вожжами выпорю. Забыла, что ты с Ванькой Козыревым по осени сговорена? Тебе о приданом надо думать да голову от прялки не подымать. Я, что ли, буду за тебя ширинки вышивать и подушки пером набивать?
Толстогубый и лупоглазый Ванька Козырев был женихом состоятельным, но от него с души воротило. То ли дело Чибис! Парень так и не открыл своё имечко. Смеясь, назвался Чибисом, мол, его с детства так кличут. Чибис так Чибис: имя что? Пустой звук, что слетает с уст и без следа растворяется в воздухе. Главное — его глаза, его руки, его вкрадчивый голос, когда он горячечно шептал слова, от которых щёки пламенели, а ноги подкашивались.
У Чибиса не только глаза напоминали рысьи, он и ходил неслышно, как рысь, внезапно возникая и исчезая посреди леса. Иногда он приносил подарочки, да не абы какие! То подарил плат, шитый гарусовой ниткой, то круглое карманное зеркальце в перламутровом ободке, то стеклянные бусы не хуже, чем у попадьи. Подарки Лукерья в дом носить не смела, а прятала на чердаке в узелке со старым тряпьём. Лишь иногда доставала зеркальце и смотрела на свои сияющие глаза, замирая от предчувствия новой встречи со своим залёткой Чибисом.
Лукерьино короткое счастье вспыхнуло и прогорело сухой травой, когда по селу пролетел высокий женский крик:
— Ведут! Ведут! Конокрада поймали!