Ирина Богданова – Круг перемен (страница 26)

— Прошу прощения, госпожа Беловодова, что прерываю вашу трапезу, но моего ученика опять нет в классе. Не скрою, я нуждаюсь в средствах, но, если Матвей продолжит манкировать занятиями, я буду вынужден отказаться от места! Пусть его учит кто-нибудь другой, и желательно с розгами! По-иному он не понимает.

Марфа Афиногеновна посмотрела на горничную, что прибирала на столе после завтрака:

— Параша, ты видела Матвея?

— Да кто ж знает, где его носит? — Параша сердито сдвинула брови. — Сладу с ним нет! А какой капризный! Вчера кухарка ему на полдник гоголь-моголь сделала, так не стал есть. Представляете? Говорит, каши бы мне пшённой или овсяной затирухи. Никого не слушает, даже мать. Лукерья сейчас в кухне сидит с кухаркой лясы точит. Спросить у неё?

— Не надо. Сама поищу сорванца. Господин учитель, прошу подождать. И разумеется, время простоя будет оплачено.

«Не было у бабки забот, да купила бабка порося», — со смешком подумала Марфа, когда решительным шагом приблизилась к коровнику. Конечно, Матвейка находился там. Новый костюмчик, чтоб не замарался, висел на колышке для упряжи, а сам Матвейка в обтрёпанной одежонке вилами поддевал коровьи лепёшки и через крохотное оконце в хлеву выкидывал их в навозную кучу.

В проходе на перевёрнутом бочонке сидел скотник и курил самокрутку с махоркой.

— Шибче, шибче бросай. Что у тебя за замах такой цыплячий?

Матвейка сощурился, и Марфа Афиногеновна в первый раз обратила внимание на едва уловимый монгольский разрез глаз.

— И ничего не цыплячий! Вон я тебе половину стойла очистил, а ты бухтишь.

При виде хозяйки скотник вскочил и зажал самокрутку в кулаке, а потом постарался незаметно засунуть её в навоз.

Марфа Афиногеновна сердито сдвинула брови:

— Что тут происходит? Матвей, почему ты не на уроке?

Матвейка неторопливо подцепил вилами слежавшийся пласт, затолкал его в оконце и лишь потом выпрямился.

— Да нечего мне делать на ваших уроках. Пустая трата времени. Это барское дело — глупостями заниматься, а мне работать надо да думать, как семью кормить.

— Матвей, мы же с тобой и мамой выяснили, что мы одна семья, и пока у нас есть деньги на пропитание.

— Сегодня богатство есть, а завтра нет, — упрямо возразил Матвей.

Мысленно Марфа Афиногеновна ему зааплодировала, но вслух мягко сказала:

— Матвей, если ты будешь учиться, то заработаешь денег гораздо больше, чем трудясь пастухом на селе.

— Неспособный я к вашей учёбе. Господа пусть учатся, а нам, мужикам, привычнее в земле ковыряться. А будете заставлять — сбегу.

Марфа Афиногененовна немного подумала:

— Ну вот что. Коль не хочешь учиться, я согласна принять тебя на работу. — Она увидела, как лицо Матвейки просияло радостью, и улыбнулась оттого, что собиралась предложить ему дальше. — В коровнике я буду платить тебе десять копеек в день. Но если решишь учиться, то положу тебе плату десять копеек за каждый урок. Сегодня у тебя должно быть пять уроков.

Считал Матвейка быстро, можно сказать молниеносно, а соображал ещё быстрее. Он вытер грязные руки о пучок сена в яслях и недоверчиво протянул:

— Это что, полтину, что ли, мне дашь?

— Дам.

— За один день?

— Да. За день. Но при условии, что станешь учиться усердно и без нареканий от учителя. Согласен?

С протяжным вздохом Матвейка понурил плечи и согласно кивнул:

— Согласен. Куда деваться, коли улов сам в руки прёт? Полтина в день! Да за такие деньжищи даже наш староста не отказался бы пошабашить.

— Вот и уговорились. — Марфа Афиногеновна взглянула на часики, бархатным ремешком приколотые к поясу. — Ступай в класс. Время пошло.

Успенский район, 2019 год

Чтобы хорошо отснять здание, надо его понять, прочувствовать, угадать замысел архитектора и уловить ту тонкую материю образов, которая заключает в себя счастливые моменты прошлого.

В первый день по приезде Анфиса в основном ходила вокруг усадьбы, пристально рассматривая каждую щербинку в кирпичной кладке. Особняк в стиле русского классицизма незримо хранил черты былого величия, как старая норковая шуба напоминает о первоначальном шике и тонком запахе французских духов первой хозяйки.

Нет, она, конечно, не расставалась с камерой и прикидывала разные ракурсы, но больше домысливала события, пытаясь представить, как однажды к центральному входу подъедет экипаж на рессорах и плечистый мужчина подаст руку прекрасной даме в суконном дорожном платье:

— Приехали, дорогая. Теперь это твой дом.

Так ли будет или по-иному? Закрыв глаза, Анфиса прижалась спиной к тёмному стволу дуба и попросила:

— Ты ведь видел хозяев дома. Подскажи, какие они были?

Судя по толщине обхвата, дуб помнил не только хозяев, но и строителей с топорами, лопатами, пилами и нескончаемыми подводами со строительным материалом. И пришло же кому-то в голову поставить усадьбу в лесу, на отшибе. Значит, имелась причина отшельничества, и она обязательно отразится на внешнем облике строения. А если так, то фотокамера отыщет скрытое. Отыщет и запечатлеет.

В ответ дуб молчаливо пошумел кроной, и на плечо Анфисы капнул привет от вспорхнувшей птицы.

«К деньгам», — подумала она со смешком от хорошего настроения, которое возникало всегда в предвкушении интересной работы.

«И ведь всего бы этого не было, не приди тогда ко мне незнакомая девушка с камерой. Или нет, ещё раньше — не случись авария со страшным исходом, — искрой промелькнуло в мозгу. — Или было бы, но в другом формате». — Она вздохнула. Когда жизнь ломает через колено, ты думаешь, что всё закончено и впереди чёрная бездна, а оказывается, просто с треском распахнулась дверь в неизведанное.

На следующий день в церкви Анфиса узнала, что особняк принадлежал господам Беловодовым, что последняя хозяйка лично сожгла усадьбу и что на свете существует чудесная икона Богоматери под названием «Августовская». Анфиса задумалась: нужна очень веская причина, чтобы сжечь свой дом… Его надо либо очень ненавидеть, либо очень любить.

Остов кирпичного здания Максим увидел с дороги и сразу припарковал машину к обочине. Максим работал старшим оперуполномоченным по особо важным делам, а все, кто смотрит телесериалы, знают, что это самая что ни на есть собачья работа.

— Понтус, хочешь погулять? — спросил Максим, глядя в зеркало, и пёс на заднем сиденье радостно засопел, как делал всегда, когда слышал голос Максима.

Поездка в область прошла впустую — зря наматывал километры в свой выходной. Алиби задержанного не подтвердилось, а значит, надо искать новую точку отсчёта и ещё раз от корки до корки пересмотреть материалы дела.

Максим глубоко вздохнул, потому что в салоне пахло невообразимо вкусно. В ближайшем посёлке он купил в пекарне тёплый хлеб с рыжей поджаристой корочкой, треснувшей посредине от печного жара. Свежий ржаной запах манил сделать остановку, отломить от каравая мягкий ломоть… и пусть весь мир подождёт! К тому же после долгого времени за рулём ему хотелось поразмять ноги, а Понтусу сбегать в кустики по своим собачьим делам и подбодрить охотничьи инстинкты лесным простором, когда разрешено сколько угодно бегать задрав хвост и валяться в густой траве с россыпью сухой хвои.

— Далеко не убегай, — предупредил Максим больше для проформы, потому что Понтус панически боялся потеряться и начинал нервничать, едва хозяин исчезал из поля зрения.

Максим понимал друга на все сто процентов. Они с Понтусом познакомились несколько месяцев назад в слякотный день, простёганный дождём и ветром. Большая чёрная собака сидела у дороги и напряжённо вглядывалась в проезжавшие машины.

— Вторую неделю сидит как пришитая, — сказал сосед Колька, которого Максим подвозил от метро, — нет сил смотреть. Пристрели пса, Максимыч, чтоб не мучился. Тебе ведь положено табельное оружие.

— Я лучше тебя пристрелю, когда тебя твоя Анжелка бросит, — сквозь зубы сказал Максим.

— Меня?! Анжелка?! — весело реготнул Колька. — Да она у меня ух где. — Он крепко сжал кулак. — Меня бабы любят.

— Ещё оно слово, и пойдёшь пешком.

Максим затормозил около животины и открыл дверь. Пёс непроницаемо смотрел на него тёмными глазами и не шевелился.

Максим пошарил в сумке и протянул бутерброд.

— Есть хочешь?

Хотя пёс отощал до рёбер, бутерброд брать не стал, но в глазах появилось что-то человеческое, сродни полному отчаянию, когда бесполезно объяснять, что никакие бутерброды не заменят того, что утеряно навсегда.

— Максимыч, трогай, — зазудел Колька, — мне Анжелка всю плешь проест, если я к ужину опоздаю. Завела, понимаешь, порядок: в семь часов как штык за стол. А опоздаешь — сам разогревай.

— Ну и разогреешь, не маленький. — Максим кивнул собаке на салон машины: — Полезай, поедешь со мной.

— Макс, ты сдурел, — ошеломлённо пробормотал Колька, — лучше пристрели.

Максим строго взглянул на собаку и твёрдо приказал:

— Полезай немедленно. Тебе что, удостоверение офицера полиции показать, чтоб ты послушался?

Пёс обречённо вздохнул и залез в салон, оставляя за собой потоки грязи и вонь от мокрой собачьей шерсти.

— Ну ты даёшь, — выдохнул Колька. — Силён, брат! Не зря тебя в школе сумасшедшим прозвали. И как я с тобой за партой одиннадцать лет отсидел?

— Девять, — сказал Максим. — Девять лет. Ты забыл, что тебя из школы выперли в колледж после того, как ты почти весь год прогулял.

— Ну и прогулял, зато ума хватает всякую тварь по дороге не подбирать. Он небось вшивый или вообще чумной.