Ирина Богданова – Круг перемен (страница 25)

Ещё в гостинице господин Куделин объяснил, что вагоны бывают разные — для богатых господ и для людей попроще. Чтобы не запутаться, вагоны красят по-разному. Синие — вагоны первого класса, это самые лучшие, с мягкими полками и бархатными занавесками. Вагоны второго класса — жёлтые: те чуть попроще: купе потеснее и обивка подешевле. Третий класс красят в зелёный цвет. Там вместо купе полки в два ряда, но спать можно. Ну, а самые дешёвые места продают в вагоны четвёртого класса серого или коричневого цвета. Там люди сидят на лавках вплотную друг к другу, как селёдки в бочке.

— Нам ехать пять часов. — Господин Куделин взглянул на брегет[10]и щёлкнул крышкой. — К вечеру прибудем на место.

Вокзал оглушил гомоном множества голосов и закрутил пёстрой толпой, которая около поездов распределялась по перронам. Расширив глаза, Матвейка заметил около синих вагонов группы богатых дам в шляпках и важных господ в начищенных ботинках.

Утром господин Куделин настоял, чтоб они с маманей сходили в лавку и приоделись. Матвейка посмотрел на свои ноги в блестящих кожаных ботинках и пожалел о потёртых лаптях, оставленных прямо в лавке: ботинки давили на ногу не хуже тисков в кузне, аж пятки горели. Он подметил, что и мамане неудобно в обновах — синей юбке с оборками, серой кофте и чёрных ботинках на высокой шнуровке, какие в деревне носили только поповны и приезжая учительница.

Матвейка поискал глазами коричневый вагон в дальнем конце состава и направился было туда, но Куделин свернул к синему вагону.

«Мы что, поедем с господами? — чуть не взвыл про себя Матвейка. — Мало мы с маманей в гостинице намаялись? Ни присесть, ни поспать толком, так всё кругом богато и чисто. Разве что руки с лицом кое-как ополоснули под рукомойником, и то вытерли маманиным передником, а не белоснежным полотенцем с ярко-красной каймой».

Он с завистью посмотрел на мужика в лаптях, что с котомкой за плечами уверенно топал к вагону четвёртого класса. Там, в коричневом вагоне с закопчёнными окнами, ехали свои, а тут, в шелках и бархате, — совсем чужие, словно бы две России-матушки стоят по обе стороны железной дороги, а меж ними мчат курьерские поезда и не делают остановок.

Молодая дама в пене кружев при взгляде на Матвейку наморщила нос и сказала своему спутнику несколько непонятных слов на другом языке. Около вагона стоял контролёр в тёмно-синей форме и блестящими щипцами прокалывал дырки в картонных билетиках. Матвейка подумал, что контролёр выгонит их с маманей и отправит в последний вагон, но контролёр улыбнулся, щёлкнул щипцами по билетам и сказал:

— Добро пожаловать, господа.

Усатый проводник показал им купе — две лавки с пухлыми сиденьями, широкое окошко и столик.

— Это для вас, — сказал Куделин, — а я поеду в соседнем купе. Постарайтесь отдохнуть.

Отдохнуть! Да разве можно отдыхать или хоть на чуточку прикрыть глаза, коли вокруг интерес интересом погоняет, за ними любопытство гонится! Матвейка вертелся на скамье как уж на сковородке, чтоб успеть увидеть и контролёров, и пассажиров, и носильщиков, и военных, и всё-всё-всё, что творилось на вокзальном перроне.

Наконец суета и волнение улеглись, дамы на перроне замахали платочками, паровоз дал длинный гудок, и состав сдвинулся с места. Он покатил мягко, не как на телеге, а словно на саночках по проторённому пути, только колёса постукивали на стыках рельс, отсчитывая вёрсты пути. Мимо проплыли дамы с платочками, носильщики и паровоз на соседней колее. Потом пошли складские постройки, красная кирпичная башня, запруженная возами площадь, круглый пруд, горбатый мостик через речушку и табун лошадей в загоне.

— Мы едем, маманя, едем! Глянь-ко, как быстро, ни один конь не догонит!

От восторга у Матвейки перехватывало дыхание, и он то и дело то вскакивал, то садился, то вставал на коленки на полку у окна, не обращая внимания на мамины замечания.

Когда отъехали подальше от города, в дверь постучал проводник и принёс чай в тонких стеклянных стаканах с подстаканниками. К чаю добавлялась сахарница с мелко наколотыми кусочками сахара, которые надо было кидать в чай маленькими щипчиками. И ложки из стакана торчали не деревянные, а тонкие, серебряные, с затейливым узором на ручке. А ещё проводник поставил на столик с белой скатертью корзиночку с сайками, густо обсыпанными маком и сахарной пудрой.

В поезде всё оказалось таким чудесным, что Матвейкин страх перед будущим улетучился вместе с паровозным дымом. Схватив сайку, он впился в неё зубами и подумал, что самые счастливые на свете люди работают на железной дороге.

По прибытии на вокзал путешественников ожидали дрожки на резиновом ходу с полированными поручнями и кожаными сиденьями. У них в уезде подобных и не видывали. Даже когда через село проезжали господа, экипажи у них были куда как проще.

Справный кучер в добротной одежде стянул с головы шапку и приветственно склонил голову.

— Наше вам почтение. Добро ли доехали? — Он с интересом перевёл взгляд на Матвейку с мамой, но ничего не сказал, лишь глаза хитро прищурил.

— Спасибо, Трофим. Надеюсь, Марфа Афиногеновна в добром здравии? — спросил Куделин.

— Слава Богу! Вас ожидают, — степенно кивнул кучер. — Велели доставить поскорее, так что домчу с ветерком!

Конь в упряжке легко сдвинул коляску с места, она покатила по городу мимо каменных купеческих хором, огромного дома в три этажа с колоннами и львами у входа.

На углу улиц стояли круглые тумбы с жестяными козырьками, обклеенные пёстрыми картинками. Бегали мальчишки с охапками газет. У будки, раскрашенной чёрными и белыми полосами, стоял городовой. При взгляде на коляску госпожи Беловодовой он встал навытяжку и подкрутил усы.

Потом город закончился, и коляска покатила по лесной дороге, окутанной сизой дымкой надвигающихся сумерек. Лес был точь-в-точь как дома, в селе, и Матвейка подумал: «Хорошо бы, если бы купчиха взяла меня в подпаски, хотя бы до осени, а ещё лучше, пристроила бы при конюшне, тогда можно зиму с работой перезимовать и с голодухи не помереть».

Рядом сидела маманя, вытянувшись в струнку, сжимая и разжимая руки, словно пыталась согреться от зимней стужи.

Когда багровое солнце упало за березовую рощу, из-за поворота выплыл и забелел колоннами огромный светло-жёлтый особняк с полукруглыми окнами, полными яркого света. Отражаясь от прозрачных стёкол в оконных переплётах, огни дрожали и переливались какими-то цветами неведомого доселе волшебства. Вдоль песчаной дорожки к дому горели масляные фонари на высоких ножках. Порыв ветра разнёс по двору нежный запах роз, что купами[11]алели на кустах у крыльца. Напротив аллеи подрастал молодой дубок ростом с Матвейку.

На пороге, кутаясь в шаль, стояла невысокая полная женщина в клетчатом платье с белым воротником.

Куделин легко взбежал по ступеням и остановился рядом с хозяйкой.

— Моё почтение, Марфа Афиногеновна. Привез вам гостей, как и обещал.

Женщина пытливо взглянула на него:

— Это доподлинно известно?

— Не извольте сомневаться. Документы все при мне. Ваш батюшка, Афиноген Порфирьевич, приходится двоюродным братом прадеду нынешнего Матвея Беловодова. — Кивком головы Куделин указал на Матвейку, переминавшегося с ноги на ногу.

— Душевное спасибо тебе, Платон Александрович, — сердечно поблагодарила Марфа Афиногеновна.

Хотя Матвейку немного успокоил дружелюбный ровный голос купчихи, он твёрдо сжал губы, приготовляясь дать отпор. Сам-то ладно, пусть хоть батогами бьют, но маманю он в обиду не даст.

Оробев, они с маманей не сдвигались с места до тех пор, пока Марфа Афиногеновна сама не подошла к ним вплотную. Она словно специально встала под фонарём, дозволяя разглядеть своё лицо с грубым шрамом от носа до подбородка. Шрам тяжёлыми буграми раздваивал губу надвое и тонкой ниткой сбегал к шее. Наверное, купчиха не умела улыбаться. От повисшего молчания Матвейке стало не по себе. Он смело зыркнул глазами и выпалил первое, что пришло в голову:

— О прошлом годе у нас на тётку Жире-чиху барсук напал. Всю харю в клочья располосовал. Так у неё теперь и одного глаза нет. А у тебя вон, оба на месте, и нос целёхонький.

Марфа Афиногеновна всё-таки умела улыбаться, потому что в глазах заплясали весёлые искорки, что в одночасье заставило забыть о её уродстве.

— Да, мне повезло. — Она положила Матвейке на плечо свою руку и посмотрела на маманю: — Добро пожаловать в гости, дорогие сродники. Коль уж Господу было надобно, чтоб мы нашлись, больше теряться не станем.

Осень подкрадывалась незаметно, исподволь: ночью она холодила воду в реке и пересыпала траву густым инеем, а днём усердно раскрашивала листья на деревьях, попутно просеивая через небесное сито мелкие частые дождички. Нынешняя осень сулила большой урожай, и в имении уже готовили вёдра и кадки, выбучивали из погреба бочки, чтобы прокалить можжевельником перед тем, как начать квасить капусту или заливать растительное масло с тонким запахом летнего зноя. А уж когда урожай будет убран, деревенские улицы запестрят свадебным раздольем, и молодые обязательно наведаются в имение, дабы засвидетельствовать своё почтение госпоже Беловодовой и получить подарочек из её рук.

Марфа Афиногеновна допивала утренний кофе, когда в столовую вошёл невысокий молодой человек с буйной шевелюрой каштановых волос и круглым пенсне на носу. Коротко поздоровавшись, он без предисловия выдал гневную тираду: