Ирина Богданова – Круг перемен (страница 18)
Анфиса покосилась на оставленный пакет, что белым пятном выделялся на щербато-тёмном паркете. Пока она к нему не прикоснулась, словно опасаясь обжечься.
«Значит, того парня звали Олег. И он умер. Бедняга…» Вспомнилось, как яростно и горячо желала ему зла, когда врачи огласили ее окончательный диагноз. Она так явственно представила ту сцену, что ощутила неистребимый больничный запах хлорки и йода, свои ноги, привязанные на растяжку, и запёкшуюся кровь на губах.
— Доктор, я никогда не смогу заниматься лёгкой атлетикой?
Она спрашивала это у всех медиков, кто подходил к её койке, с надеждой, что хотя бы один улыбнётся и обнадёжит: «До свадьбы заживёт».
Но все лишь качали головами и отводили глаза в сторону.
Врач в белой шапочке посмотрел на неё сверху вниз и усмехнулся:
— Занимайся на здоровье. Тебе никто не мешает ходить вокруг дома или плавать. Плавать даже полезно. Рекомендую. — Наклонившись над больничной койкой, он посмотрел на изувеченную ногу, больше похожую на лоскутное одеяло из кусочков кожи. — Радуйся, что вообще можешь ходить. Признаюсь честно, мы не надеялись, что ты такая живучая.
Ух, как она ненавидела того, кто её сбил! До дрожи в пальцах, до головокружения, до звёзд в глазах. Лёжа на спине, смотрела в потолок и твердила: «Гад, гад, гад, ненавижу».
А теперь от злости не осталось и следа: она улетучилась вместе со словами незнакомки о смерти, уступая место жалостливому чувству, что судьба наказала его слишком строго, потому что мёртвый уже не может ничего исправить, ни перед кем повиниться, и вместе с концом жизни от нас уходит возможность исправить содеянное. Если, конечно, ты желаешь отделаться от своих грехов.
Светлая петербургская ночь медленно раскачивалась лёгким сквозняком на занавеске и прохладным дыханием просачивалась в пространство комнаты. Ратуя за закаливание, врач в команде заставлял их в любую погоду спать с открытой форточкой.
Анфиса слезла с тахты и подтянула к себе пакет около ножки стула. Открыть — не открыть? Она поняла, что волнуется, словно в нём могло оказаться нечто страшное, то, что поставит её жизнь с ног на голову. Хватит! Она достаточно настрадалась, а лишние знания рождают лишние скорби. Она оттолкнула ногой пакет, успев почувствовать под пальцами край твёрдой коробки. Не буду смотреть!
Анфиса откинулась на подушки, но сон улетучился безвозвратно. Не буду смотреть! Не буду!
Резко вскочив, Анфиса поставила пакет на стол и открыла. От того, что оказалось внутри, она онемела и застыла, как если бы стояла в пижаме посреди дрейфующей льдины в окружении пингвинов. Изумление оказалось таким сильным, что ей пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сосредоточить мысли.
Точно такая шикарная зеркальная фотокамера имелась у фотографа Лёши, который сопровождал команду легкоатлетов на соревнованиях. Лёша хвастал, что купил камеру в кредит, и теперь сдувает с неё пылинки. Камера, оставленная девушкой, была новенькая, в коробке с документами на гарантию. На коробке с камерой лежал конверт, заколотый скрепкой, с внушительной суммой денег.
«Но я не могу это взять! — с нарастающей паникой подумала Анфиса. — Надо найти девушку и вернуть ей пакет».
Но вторая мысль, пробившаяся откуда-то из потайных уголков сознания, тихо прошелестела о том, что отличной камерой можно великолепно сфотографировать Смольный собор в пасмурную погоду, когда он напоминает одинокую свечу, горящую посреди бурного небесного моря.
Село Загоруево, 1903 год
— Говорите, вам надобны метрические книги и листы брачного обыска? — переспросил Куделина отец Савватий. Он снял со связки несколько сушек, положил на стол и хрястнул по ним кулаком, разбивая на мелкие осколки. Выбрал один кусочек поменьше, кинул в рот и отхлебнул чаю из чашки, больше похожей на бадью для кваса. Посерёд стола дышал паром медный самовар с тиснёными медалями, стояла плашка с мёдом густо-белого цвета. «Словно цветы калины», — подумал Куделин. Разные мёды он едал, но такого белого прежде не доводилось видеть.
Сам отец Савватий оказался дюжим мужчиной — косая сажень в плечах, с круглым носом картошкой, толстыми губами и маленькими умными глазками, смотревшими с острой ехидцей из-под густых бровей.
— Книги-то я, конечно, вам дам. Как не дать, коли дело благое. Но вот присоветовать ничего не могу. Я здесь всего десять лет назад на приход поставлен, потому всю подноготную жителей знать не могу. Тут уж вам самому придётся разбираться.
Широкой дланью он пододвинул к Куделину мёд и разломил каравай хлеба размером с тележное колесо. Запах свежего хлеба с мёдом кружил голову ароматом тепла и дома, перебивая мысли о работе. Тикали ходики на стене. В красном углу под иконами в золочёных окладах Куделин заметил вырезанный из календаря портрет императора Николая Второго.
Куделин решительно поднялся:
— Благодарствуйте за чай, батюшка, но работа прежде всего. Я и так непозволительно задержался.
Отец Савватий с видимой неохотой отставил в сторону чашку:
— Уговаривать не стану. Пойдёмте в ризницу. Бог даст, отыщете что надобно.
При виде письменного стола, больше подходящего для дамского будуара, Куделин невольно улыбнулся.
— Барыня пожаловала, — объяснил отец Савватий, угадав его иронию. Он положил на стол пухлую метрическую книгу, папку с листами брачного обыска и деликатно скрылся, чтобы не мешать.
Куделин радостно потёр руки:
— Ну-ка, ну-ка, что у нас тут?
Он с прищуром оглядел выложенное богатство.
«Когда-нибудь, — подумал Куделин, — если Россию разворошат горящей палкой, а люди потеряют своё родство, — посоветую им начать искать корни с брачного обыска. Отличный документ, в котором местный причт отмечает полное имя, вероисповедание, место жительства, возраст, в здравом ли уме находятся будущие супруги, их согласие и главное — неродство между брачующимися, чтоб не произошло богопротивного кровосмешения».
Как и предупреждал староста, Беловодовых действительно оказалось много, и все они так или иначе приходились друг другу отдалённой роднёй или свойственниками.
Через несколько часов Куделин выпрямил затёкшую спину и крепко потёр пятернёй шею, одеревеневшую от напряжения. Почерк у местных дьячков оставлял желать много лучшего, некоторые фамилии были написаны так, что не разобрать. Куделин похвалил себя за идею прихватить с собой лупу и довольно посмотрел на результат трудов, заключавшийся в единственном имени.
Вспомнив дочь старосты, он усмехнулся: небось хотела упросить, чтоб он их семью объявил родственниками богатой купчихи. Нет, голубушка, я не продаюсь ни за дёшево, ни за дорого. Стоит один раз предать, и твоя честь превращается в дырявое решето — потом, черпай не черпай, добрые поступки утекут в песок, а грех останется.
Перекрестившись на иконы, Куделин вышел на улицу, глубоко вдохнув пряного воздуху, набиравшегося прохладой. Со стороны реки Белой на деревню наползали клубы перламутрового тумана, чуть розоватого в лучах вечерней зорьки. Ближе к земле туман сгущался, становился плотным, и начинало казаться, что и туман, и река, и кромка поля плавают в небесном молоке. Издалека доносились мычание коров и ленивый собачий лай. И вдруг словно с небес воздух расколол звук церковного колокола. С каждым ударом трезвон набирал силу, созывая народ ко всенощной.
«Слава Тебе, Господи! Господи, слава Тебе!» — вместе с колоколом запело в душе Куделина, и если бы он был маленьким мальчиком, а не убелённым сединами адвокатом, то обязательно подпрыгнул бы на одной ножке или пробежался вперегонки со студёным ветром.
Санкт-Петербург,
2017 год
Ну, вот и всё! Теперь свободна как птица, и можно лететь на Бали. Инне понравилось сравнение с птицей, и она посмотрела в окно на сгустки фиолетовых облаков, словно и впрямь собралась встать на подоконник и попытаться воспарить вверх.
Нагнетая в город мокрую серость, собирался дождь. Синоптики сулили непогоду на всю неделю, пока ветер не удосужится пригнать с юга стойкий антициклон с тёплым температурным фронтом. Хотя в квартире было тепло, Инна поёжилась. Там, в Индонезии, облака будут кипенным кружевом полоскаться в синеве океана с метёлками пальм на белом кварце песка.
Узнав о планах дочери на переезд, из Финляндии примчалась мама и сейчас сидела напротив с выражением отчаянной беспомощности. Все попытки уговорить, напугать, образумить оказались бесполезными. Инна осталась непреклонна и повторяла:
— Я уеду в любом случае!
— Но, Инна, подумай, ты на третьем курсе! Тебе осталось совсем чуть-чуть до диплома! Столько труда положено на учёбу!
— Ты забыла добавить: «и столько денег», — ядовито бросила Инна.
— Да, и денег! Они, кстати, не на деревьях растут!
— Я не просила платить за меня! Ты сама предложила, если помнишь. Мало того, настаивала, чтобы я пошла в этот проклятый институт. И я тебя послушалась. А теперь хочу жить своим умом и не тратить годы на бесполезную учёбу, только чтобы ты осталась довольна.
Инна демонстративно притащила из кладовки чемодан, поставила его посреди комнаты и стала нервно бросать туда бельё вперемешку с футболками. Разговор с мамой выматывал до слёз.
Протяжно вздохнув, мама сжала руки на коленях:
— Инна, я понимаю, что ты тяжело переживаешь потерю Олега. Поверь, мне тоже было трудно, когда не стало папы, но я не убежала на край света! Сама знаешь, с Йораном я познакомилась через несколько лет после… — Мама сделала паузу, во время которой вытерла сухие глаза и протяжно вздохнула.