Ирина Асеева – Креативный «пятый альфа» (страница 14)
Полинка глубоко задумалась. Левины ноги оторвались от пола на полмиллиметра и замерли.
– Слушай, а я не помню, – задумчиво протянула Полина. – После этого ещё столько всего случилось! Каникулы длинные. С кем-то из наших, точно. Может, с Мишей? Или с Колесниковым?
– Может, с Параплановым? – хихикнула Олеся.
Дима закашлялся.
– Нет, кажется. Но похоже. Близко.
– Значит, Ладушкин. – Маринка назвала Лёвину фамилию, и его сердце забилось часто-часто.
Лёва перестал доставать учебники из рюкзака, прислушиваясь к разговору. И Дима, друг, замер тоже, даже перестал пулять бумажки в рюкзак Свиридовой.
– Ладушкин? – задумалась Полина. – Может быть… Да нет, этот тихоня никогда не решится пригласить меня куда-нибудь. Да и ужастики он наверняка не смотрит. Тем более такие, – Полинка широко распахнула глаза – так, что в них стали видны тёмные коридоры заброшенного склада, слышен тягучий, режущий уши скрип дверей, за одной из которых притаился ужас.
Димка сочувственно посмотрел на друга и прошептал:
– Ну, Лёва, свою задачу ты выполнил. Эмоции подарил точно незабываемые.
Успеем
«Шлёп!» – Снежок съехал по синей куртке.
– Эй, ты, мелочь! А ну перестань!
«Плюх»! – съехала набок серая шапка с полосками.
– Пятиклахи! Вы что, совсем офигели?
– Ага! – согласились мы и стали дальше лупасить снежками по проходящему мимо шестому бета, а потом и по шестому альфа.
Шестиклассники ругались и пробегали мимо. А что ещё они могли сделать? Мы выстроили крепость вдоль всего школьного забора – от одной калитки до другой. Нас не обойти. И даже не ответить: весь снег на нашей стороне.
Школьный двор чистил на третьем уроке маленький жёлтый трактор с надписью: «Bobcat» на боку. Он был похож на шустрого полноватого мужичка: сгребёт снег, на одном месте покружится, как фигуристка, отъедет, снова крутанётся. Не поймёшь, танцует или работает. Я им на математике любовался: интересно-то как, не то что задачи на сплавы и растворы.
Назавтра после пятого урока мы снова заняли позиции за снежным валом. Кто-то из шестиклассников сказал, что мы нечестно поступаем. Мы согласились, уступили половину снежной площади и перестроили крепость. Теперь у нас было два укрепления напротив друг друга. И шестиклассники нас тоже нещадно стали лупасить. Но так даже веселее.
Февраль выдался вьюжный и снежный. К началу марта снега стало столько, что мы построили пещеры. Строили в глубине: всё, что с краю, кот Боб засыпал – так я прозвал тракторок.
Вот сидели мы как-то с Ильёй, Борей и Колей Шустиком в пещерах и подумали, что надо подснежные ходы между пещерами построить. Причём все одновременно подумали – не разобрать, кто первый. Вот бы у отличников так на контрольных решения подслушивать. Главное – на свой вариант настроиться.
И мы стали рыть. Учителя нам ничего не говорили – они нас, наверное, не увидели. Снег белый, мы уже тоже все белые: и брюки, и куртки, и с шапок снег комьями свисает.
К нам шестиклассники подошли. Позавидовали тому, какие мы белые, посмотрели на наши ходы и ушли. Только Сверчков и Голубев остались. Сверчков просто так, а Голубев потому, что его мама уже электронный дневник сегодня видела. Он вообще присматривал пещеру для ночёвки.
Голубев спрятался в мою пещеру, а потом решил перелезть в Борину по подснежному ходу. Полз он, полз. Головой уже Борину пещеру увидел, а ноги всё ещё в моей оставались. И вдруг как заорёт.
– Что с тобой, Голубев? – спрашиваю.
– Не могу вперёд продвинуться, – отвечает.
– Тогда назад ползи, – посоветовали мы.
Голубев назад не пополз, а снова заорал. И мы поняли, что он застрял.
Сначала мы обрадовались, и Боря даже кричал, что это ловушка специально для Голубева. Но Голубев стал таким несчастным, что радоваться расхотелось. Захотелось принести ему горячего чаю.
Мы с Ильёй схватили Голубева за ноги, а Боря выталкивал его голову из своей пещеры. Но Голубев не шёл ни туда ни сюда. И тут мы увидели директора. С ним шли два дядьки и тётенька незнакомая. Комиссия, наверное, какая-нибудь. Они к нам часто ходят.
Мы сказали Голубеву, чтобы он орать перестал, и встали так, чтобы его ноги видно не было. И дружно красиво поздоровались. Директор почему-то нахмурился, тётенька большие глаза сделала, а один дяденька подмигнул. «Говорящие снеговики, – сказал. – Удивительно!»
Они прошли, а мы стали снова Голубева вытаскивать. Даже стали думать, что придётся крышу перехода ломать, но её пока было больше жалко, чем Голубева. Тем более он сам хотел на ночь здесь остаться.
А потом пришёл мой друг Глеб Попов. Он всегда ко мне подходит, чтобы поздороваться. Увидел Голубева – дёрнул его за ногу, Голубев и вылетел на свободу.
Нам немного грустно стало, что Голубев так быстро откопался, но снег-то ещё есть. И лицеистов вон сколько! До апреля ещё кого-нибудь закопать успеем.
Мы теперь каждый день после уроков пещеры расширяем и подснежные ходы строим. Только я на математике стараюсь больше не любоваться на кота Боба – мне оценка по самостоятельной за сплавы и растворы совсем не понравилась.
Самое удачное выступление
Кораблик нырнул под скалу, чёрную от пыли, сверкающую алмазами. Он не пропал – Маринка выловила его в следующей проталине. Положила в карман и догнала девчонок.
Подруги спорили. Объёмные пакеты в руках подпрыгивали, словно спорили тоже. Маринка знала: в пакетах лежат коробки, внутри отдыхают блестящие туфли, чёрные чешки, розовые пуанты. Костюмы Светлана Николаевна увезла сама.
– Я была прекрасна! – Блёстки на голове Олеси сверкали не хуже алмазов на Маринкиной скале-сугробе. – Мне казалось, я лечу, а не танцую!
– А как тебя Седов подхватил, – заахали Света с Полинкой. – Ты плыла по воздуху.
Маринка вспомнила красное от напряжения лицо Юры Седова. Казалось, он уронит Олесю посреди сцены. Маринка хихикнула, представив, как у Седова подгибаются коленки, а Олеся падает на него сверху и накрывает огромной розовой пачкой. «Умер от несчастной любви» называется картина.
– Ты тоже была ничего, Полина, – снизошла до подруги Олеся. – Тебе аплодировали. Не так, как мне, конечно.
Маринка согласилась: Полина пела великолепно. Но её блестящие туфли были ещё лучше. Маринке даже казалось, что аплодируют туфлям, а не Полине. Люди умеют ценить настоящую красоту.
– Ну и ты, Светик, ничего, – девочки разрешили подруге дорасти до них.
Они были неправы. Света выступила классно. Их было пятеро, все в драных джинсах, с афрокосами и лицами, раскрашенными разноцветными полосами. В таком виде можно стоять и не двигаться – уже супер! Но они ещё и скакали, прыгали и орали громче, чем музыка.
Маринка поставила бы Светин номер в рейтинге выше, чем Олесин. И даже выше Полинкиных туфель.
– Ты, Маринка, не расстраивайся, – сладеньким голосом начала Олеся.
– А чего мне расстраиваться? – удивилась Маринка. – Я выступила лучше всех. Разве не так? – добавила она, глядя на изумлённых девчонок.
В чёрных строгих туфлях, которые мама называла «лодочками», хотя они были без вёсел, Маринка вышла на сцену. Голубое атласное платье казалось прохладным. Маринке нравилось гладить его волны. Она рук не отрывала от подола. Две минуты назад девочка смотрела в зеркало. Она знала: белый огромный бант и кудряшки великолепны.
Маринка вышла на середину сцены. Старшеклассник Рогулькин поправил микрофон и подмигнул ей.
Маринка бодро начала читать сто раз отрепетированное стихотворение:
Маринка столько вложила в эти слова, что весь зал прочувствовал: это она, Марина Тополева, стоит на носу пиратского корабля. Ветер треплет ей волосы, пытаясь содрать пышный бант. А вокруг столпились пираты, и они готовы плыть с ней на край света. Потому что красота – страшная сила.
Зал увидел Маринку на белом коне – нет, на единороге с золотым хвостом. Перед Маринкой сидел милашка-дракон, они уносились прочь от рыдающей Олеси. На голове Олеси в лучах заходящего солнца блестела корона.
– Ты сам об этом прочитай, – обратилась Маринка к залу.
И в этот момент она зал впервые увидела. Сотни – нет, тысячи, нет, миллионы глаз. И все смотрят на Маринку. Стихотворение, похоже, испугалось. Убежало. И тогда испугалась Маринка: стоять на сцене одной, без стихотворения, жутко.
Из-за занавеса зашептал Рогулькин:
– Давай ещё раз! Читай сначала!