Ирина Арсентьева – Нимфоманка. Нескучный октябрь (страница 2)

– Просто Игорь? – переспросила она, разглядывая мою седую прядь на чёлке.

– Да, для тебя просто Игорь. Громов моя фамилия. Отчество приберегаю для подчинённых, – решил пошутить я фразой из фильма. Получилось не очень удачно. – И давай на «ты». Не такой уж я древний, как представляется. Согласна?

Она усмехнулась. Верхняя губа дрогнула, а нижняя стала ещё пухлее.

– Ты когда-нибудь замечал, что время имеет способность останавливаться? – легко перейдя на предложенное «ты», спросила она едва слышно, словно опасалась нарушить хрупкую магию ночи.

Я покачал головой, и Вероника улыбнулась – на этот раз без страха, почти нежно. Я инстинктивно обнял её за плечи, и мы пошли по направлению к пятиэтажным постройкам нового микрорайона на окраине города.

***

Моя жизнь была длинной цепью незакрытых дверей и несбывшихся надежд. Как острые камни, вонзались в сердце воспоминания.

Я, Игорь Николаевич Громов, родился в одном из старых районов промышленного Ангарска. Моё мировоззрение формировала суровая реальность лихих 90-х. Здесь, в пыльных дворах, где собирались подростки, мне преподали простой урок: мечтать – значит быть слабым.

Мой отец работал машинистом электровоза, был потомственным железнодорожником, человеком строгих правил и жёсткой дисциплины, которые перенёс и в семейную жизнь. Неразговорчивый и, как казалось, неэмоциональный, он редко показывал чувства, но именно благодаря этой жёсткости и принципиальности наша семья могла чувствовать опору и стабильность. Дома он бывал редко, полностью отдаваясь профессии и обеспечивая нас с матерью всем необходимым. Отец запомнился мне в строгом форменном синем костюме и фуражке, украшенной блестящей кокардой – символом гордости за выбранную профессию. Особое внимание глава нашего небольшого семейства уделял внешнему виду: сам утюжил белую или голубую сорочку, что говорило о его педантичности и стремлении к порядку не только в работе, но и в повседневной жизни.

От отца мне досталась высокая статная фигура и волнистые волосы с ранней сединой, отчего я всегда казался старше своих лет. Это помогало мне в общении с более старшими и в нынешнем руководстве отделом крупной компании.

Мама работала учительницей музыки. Хрупкая и мягкая, она наполняла дом тихими звуками, которые служили доказательством и напоминанием о другом мире, где остаётся место мечтам, выходящим за пределы серого быта. Её нежный образ в простом цветастом халатике и мягких тапочках создавал атмосферу уюта и тепла и контрастировал с суровостью и строгостью отца. В его отсутствие мама садилась за фортепиано, и я, вслушиваясь в мелодии, ощущал приток свежего воздуха. Музыка переносила меня в иной мир, где царили красота и вдохновение, и создавала в доме особую лёгкую атмосферу. В это время ощущалось некоторое духовное равновесие.

От матери я получил живую натуру – чувствительную и подвижную, а также серые глаза с поволокой, размытый взгляд и мечтательную улыбку.

Так, противостояние двух начал – железной воли отца и воздушной мечтательности матери – сопровождало меня всё детство. Я рос в постоянном напряжении, балансируя между требованием быть сильным и непроизвольным стремлением к свободе. Внутри формировалась раздвоенность, которая одновременно стала для меня и обузой, и тайной. Сверстники меня сторонились, причисляя к категории не от мира сего.

После школы я поступил в технический университет на инженерную специальность. Это был не мой выбор. Так хотел отец. Техническое образование было гарантией стабильности, а стабильность в 90-е и в последующие за перестройкой годы казалась чуть ли не единственным способом выжить. Но гены матери не дремали и взывали в ночи. Тогда я включал настольную лампу и писал странные стихи, которые никому никогда не показывал, боясь осуждения и непонимания. Мой внутренний мир оставался для всех за закрытой дверью.

Юность прошла в постоянных попытках сбежать от себя и своего окружения. Я менял одну работу на другую, переезжал из города в город, искал смысл в мимолётных связях и дружбе, которые казались спасением, но всегда были лишь временной передышкой. Новые лица, новые места – всё это лишь усиливало ощущение пустоты. Я уставал от борьбы с собой и от нестабильности.

Определённости мне захотелось лет десять назад. Неожиданно потянуло на родину. Я вернулся в Ангарск и остался.

Моя карьера стремительно росла: от простого инженера до начальника отдела Ангарской нефтехимической компании. В работе я старался быть строгим, требовательным и одновременно справедливым. За знания, опыт, за умение слушать, поддерживать в сложных ситуациях и признавать личные успехи сотрудники уважали меня и стремились сблизиться, но я всегда очерчивал границы и в общении предпочитал форму «вы». Отчество, как я сказал Веронике, действительно берёг для подчинённых. Это стало частью моего делового стиля и корпоративной культуры.

Если в карьере всё складывалось благоприятным образом, то такого нельзя было сказать о личной жизни. Эти годы стали особенно тяжёлыми для меня. В самом начале моей самостоятельной жизни по нелепой случайности погиб на железной дороге отец. На удивление, я пережил его уход довольно безболезненно, потому что опоздал на рейс и приехал, когда отца уже похоронили. А вот внезапная смерть матери, с которой я жил после возвращения в Ангарск, обрушилась как гром среди ясного неба, и не стало у меня последнего мостика, держащего над бурным течением жизни и не позволявшего провалиться в бездну. Один-одинёшенек на белом свете: ни братьев, ни сестёр, ни жены, ни детей. Так получилось…

Работа, которая раньше доставляла хоть маленькую радость, тоже превратилась в рутину, в источник мучительной скуки. Товарищи постепенно отдалялись, некоторые исчезали совсем, другие превращались в прохожих в непрекращающемся потоке жизни. Я наблюдал, как с каждым днём тускнеют мои глаза, как уходит внутренняя сила, исчезает желание жить. Где-то на уровне солнечного сплетения всё больше разрастался холодный океан одиночества – бездонный и бескрайний.

А около года назад я потерял человека, которого считал своим жизненным маяком, – близкого друга, научившего меня верить в возможности и невозможности.

Алексей Черненко покорил меня мудростью и особой внутренней свободой. Он был на несколько лет старше и стал для меня настоящим наставником.

Алекс Чёрный, такой псевдоним он себе придумал, вырос на уличной музыке и городских историях. Он умел находить красоту в мелочах, которая для других оставалась незаметной. В отличие от меня, он не боялся мечтать и не стеснялся проявлять свою уязвимость. Он рисовал граффити на старых стенах заброшенных зданий, сочинял незамысловатую музыку и слова, пел на перекрестках, спускался на байдарке по Ангаре, организовывал песенные фестивали и многое другое. Он даже пробовал вести блог, но живое общение перевесило виртуальное. Вокруг него всегда было много людей.

Его жизненный путь был извилист: несколько лет Алексей служил во Владивостоке на Тихоокеанском флоте, ходил на торговых судах, ездил по вахтам на север. Потом бросил всё привычное, вернулся в Ангарск и, на удивление всем, стал преподавать рисование и игру на гитаре в местном центре для молодёжи. За маленькую зарплату, зато с удовольствием.

Наши пути пересеклись в небольшой кофейне Art, где Алекс частенько выступал, и куда я тоже изредка заглядывал и сидел, уединившись, за столиком у окна. Здесь я впервые прочитал свои стихи вслух. Алекс научил меня не прятать душу за масками и стенами, а позволить себе быть собой, чувствовать, выражать мысли через творчество, ошибаться.

Свободное время мы проводили в небольших, но уютных местах: в том же арт-кафе, в беседке на берегу Китой, где можно было сидеть часами, обсуждая мир и его противоречия. Иногда на несколько дней выезжали в тайгу или на Ангару, чтобы порыбачить. Алексей рассказывал истории своей жизни, учил смотреть на мир шире, нежели работа и бытовая рутина. Порой он просто молчал, давая мне время собраться с мыслями. Слушал мои новые стихи. Читал свои. Вместе мы обсуждали его юмористические рассказы, смеялись. Я тоже пробовал себя в прозе, но она получалась невесёлой.

Потеря Алекса стала для меня настоящим ударом. Чёрный погиб на трассе. Возвращаясь домой после одной из своих поездок по области, он попал в автомобильную аварию. Это была случайная, но жестокая смерть, которая сломала ещё один мой оплот, надежду на поддержку и понимание. После этой утраты я снова остался совершенно один с грузом своих сомнений и страхов. Алекса хоронили в закрытом гробу. Я не верил. Осознание пришло позже. Смерть друга стала той самой точкой невозврата.

Душевная буря гнала меня к Китой, холодной, жёсткой и неспокойной. Я стоял на краю, разрываемый противоречиями: жить, несмотря ни на что, или отдаться течению, которое унесёт внутреннюю боль. Это стало апогеем моего внутреннего конфликта – борьбы между железной волей и душевной слабостью, между тем, что навязал отец, и тем, что дала мать.

Я искал выход из собственного лабиринта и решил, что единственно правильным будет перейти грань, чтобы никогда не возвращаться.

Как же так, спросите вы. И это ваше право. Здоровый, успешный мужик… Многие мечтают о такой жизни… Бывает гораздо хуже, но другие как-то справляются, держатся на плаву, борются за место под солнцем…