Ирина Аллен – Другая белая (страница 3)

Если вспомнить, каким беспросветно нищим был быт в родном отечестве, ещё недавно шедшем к построению коммунизма для всех и построившего-таки его для отдельной группы товарищей, то маринин снобизм выглядел, может быть, и неуместным. Но есть же пределы! Да, быт в родном отечестве убог, но бытие бьёт через край. И Марина не уставая пропагандировала их кухонные посиделки и споры о духовном и вечном – под картошку да водку с селёдкой! Здесь, в процветающей Голландии, было, по её мнению, изобилие быта, но дефицит бытия. Общество потребителей, что с них возьмёшь! Скольких маленьких радостей они не имели счастья испытать!

– Вот вы, например, можете почувствовать себя счастливыми, купив четыреста граммов сыра? А если два раза по четыреста? А если три?!

Вопрос застал хозяев врасплох, но Хенк опомнился и расхохотался первым, Ине ещё додумывала…

Правда, и Марине часто приходилось как-то отвечать на нелёгкие вопросы.

– У нас пишут, что русские женщины очень часто делают аборты. Это так? Зачем? Ведь давно уже существуют контрацептивы, у нас в школе подростков учат, как ими пользоваться.

Сказать правду было трудно: Марина и сама ими никогда не пользовалась, и в минуты нечастой близости с мужем думала только о том, как бы не залететь.

Или:

– У нас пишут, что в Советском Союзе очень много детских домов, и они ужасны. Почему?

Марина ничего не знала о детских домах, кроме того, что они, действительно, есть. Один мальчик, который ходил на её занятия в музее, окончив школу, нашёл работу в организации, помогавшей иностранцам усыновлять детей из детских домов. Встретила его недавно – сказал, что всё развалилось, не разрешают вывозить детей за границу: мол, несчастных, нелюбимых, неухоженных сами как-нибудь вырастим, но врагу не отдадим ни пяди российского генофонда!

На следующий день поехали к маме Ине, которая жила в доме для престарелых. (Наверняка на голландском языке это звучало как-то уважительнее.) Мама была ещё бодрой, уверенной в себе дамой. В доме ей принадлежала двухкомнатная уютная квартирка с маленькой кухонькой, которой не пользовались, потому что тут же в комплексе была столовая с отличной, по её мнению, кухней. Они все сходили отобедать – Марину не покидало ощущение, что всё это происходит в хорошей, но всё-таки больнице. В квартире, у двери, была кнопка для вызова медсестры в любое время дня и ночи. Кнопку эту нельзя было не заметить – яркая, на уровне глаз. Окна квартиры выходили на воду – круглый бассейн с фонтаном посередине. И всюду чистота – как в вакууме. Травы не видно, один чистейший камень. Поговорили немного, мама Ине сказала, что не желала бы ни себе, ни кому другому лучшего места в старости. Марина же воспринимала то, что видела, как нечто из разряда коммунистических утопий: всем по потребностям, пища безвкусно-космическая, все в белой униформе, все нечеловечески спокойны, из чувств осталось только одно – чувство глубокого удовлетворения. Скучно, аж зубы сводит! Не лучше ли выползти на коммунальную кухню из своей убогой, но обжитой комнатёнки, сварить кашку и съесть её, привычно переругиваясь с соседкой? Всё-таки жизнь. (Марина знала, что городит чушь, но, дитя коммуналки, самой себе такой стерильной старости она бы не хотела).

По дороге домой Ине рассказывала, какую трудную жизнь прожила её мать, как они голодали в войну. Как она хранила каждый лоскуток на всякий случай, и этот случай никогда не заставлял себя ждать: кто-нибудь из пяти детей приходил домой с дыркой на колене или локте, а что заплатка была другого цвета – кому какое дело? Все ходили разноцветными. Марина спрашивала себя: «А почему же никто из пяти детей не взял мать к себе, ведь дом для престарелых, каким бы он ни был, – это не дом?!» (Ой, не зарекайся и не суди, пока не дожила до маминой и своей старости!)

В один из дней навестили приятелей семьи: он – композитор, бородатый, колоритный мужик, вполне бы мог сыграть Сусанина в немом фильме, она – ангел с венчиком лёгких седых волос над бело-розовым личиком. Возраст пары был непонятен: пятьдесят, шестьдесят лет? У него всё лицо закрывала борода, на её лице – примет возраста не наблюдалось вовсе. Оказалось, жена была монахиней с юности и до недавнего прошлого, а потом то ли была отпущена (может быть, они тоже выходят на пенсию?), то ли сбежала из монастыря, но оказалась она замужней женщиной, влюблённой, по словам Ине, в своего «Сусанина». У этой пары даже и чайку не попили: квартирка была крохотной – один рояль. Ни чайника, ни еды в ней не держали – питались со скидкой в специальной столовой для тех, кто не хотел обременять себя готовкой. Был и третий член семьи – белый кот, который по еле слышной просьбе «мамы» немедленно вошёл в пластмассовую клетку и был заперт до утра. Ни истошных воплей, ни попыток высвободиться из узилища не последовало. Марина вспомнила своего буйного кота – борца за свободу до последней капли её и мужа крови (хорошо хоть, ребят не царапал, может быть, потому, что они его избегали, а тот из гордости не навязывался) – и вздохнула про себя: «Даже коты у них ненатуральные. Может, какой специальной пищей кормлены? И кастрирован он, бедный, конечно…» Дистанция между «жизнью нормальной», в представлении Марины, и жизнью, только что увиденной, была так велика, что, сев в машину, она автоматически перешла на русский язык: «её» голландцы на фоне своих друзей – были уже вполне «своими». Поговорила пару минут, удивилась отсутствию реакции, оглянулась и всё поняла. Рассмеялись. Хенк сказал: «Марина, мы просто наслаждались звучанием русской речи». Тягостное чувство, которое не отпускало в гостях (почему это так её задело – не знала), прошло.

Всю неделю путешествовали по восточной части страны. Марину удивило, что здесь не было городов: дороги, поля и маленькие деревеньки. В воздухе стоял густой запах навоза. Её друзьям это «благоухание» было по душе: запах достатка, запах будущего хорошего урожая. А люди где? Где все четырнадцать миллионов голландцев? Огромное зелёное поле – и только один маленький трактор тарахтит где-то вдалеке. Люди, конечно, в основном в городах. Её знакомые жили в «селениях» и этим были счастливы. Заезжать в города не любили: надо знать дорогу, да и парковаться негде.

Однажды заехали в самую чащу леса и остановились у длинного двухэтажного дома, который напоминал скорее огромный – с небольшими окошками под самой крышей – амбар, чем дом… и был в своей прошлой жизни триста лет назад. Как оказалось, здесь жила сестра Хенка. Она лежала в больнице после тяжёлой операции, дома ждала свекровь и двое детей-дошкольников. Сестра Хенка с мужем купили и превратили полуразрушенное строение в дом-ферму. Марина сразу же унюхала, что этот «амбар» полон сюрпризов. Справа от просторного высокого холла с огромным резным сундуком, как минимум ровесником самого «амбара», была ферма. Там что-то ржало и мычало, пахло навозом. Огромные из кованого железа ворота (крепость можно ими закрывать!) вели в жилую часть дома. Открывать ворота, к счастью, не пришлось – рядом была обычная дверь. Вошли – зал с потолком не меньше пяти метров и очагом почти во всю стену. Перед очагом – чёрно-белые плитки, синие дельфтские плитки – по краям. Куда ни посмотришь – старинный металл: чаши, кувшины, даже тазы. Бронзовая люстра поблёскивала позолотой на потолке. Целая стена из тёмного железа… Так это же те самые ворота с обратной стороны – с засовами, висячими замками! Старинный восточный ковёр перед огромными окнами напротив камина. Молодая ещё бабушка по имени Елена (Хенк успел шепнуть, что его сестра на десять лет старше мужа) в длинном платье и фартуке. Просто Вермеер и иже с ними. Марина сказала об этом Ине. Та воскликнула:

– Как жаль, что Анны-Марии нет с нами! Она была бы очень рада это слышать – этого впечатления она и добивалась. Если бы вы видели, какие руины они с Петером купили!

Пили чай, потом повели детей наверх укладывать спать. В просторных спальнях тоже было полно фантазии и уюта, но уже современного. Марина запомнила четыре нежно-бирюзовых шёлковых шара, свисавших с потолка по углам детской, а на полу – такого же цвета мягкий палас. Посидела с мальчишками немного, пожелала выздоровления их маме.

Елена вышла проводить гостей, было темно, в нескольких шагах от «амбара» стоял маленький домик, одно из окон которого бросало мягкий свет на крылечко. Пряничный домик. Сказка.

– Здесь я живу с мужем, который сейчас в городе, – сказала Елена.

При свете дня Марина и не заметила домик – он был спрятан в лесу. Перед тем, как сесть в машину, она ещё раз посмотрела на дом-амбар, что-то он ей напоминал…

Во время поездок часто останавливались возле кладбищ. Здесь они не были огорожены и походили больше на ухоженные парки: красивые памятники, цветы, нигде ни соринки. «Ну, любительница чётких и односложных определений, что ты на это скажешь?! Это что – быт или уважение к вечному, к человеческому бытию, которое не завершается для других со смертью одного человека?» – в порядке самокритики спрашивала себя Марина. И училась отходить от примитивных формулировок из советской прессы. Помогали голландские друзья с их полным неумением «судить». А ещё одна особенность этих людей, которых Марина так легко записала почти что в мещан, – искренняя радость при встрече друг с другом. Поначалу Марина так и думала: «Страна маленькая, все, наверное, родственники друг другу, иначе как объяснить, что при встречах люди разве что не целуются?» Нет, не родственниками они были, но – голландцами. И как прекрасно все говорят по-английски – везде, в любом магазинчике, в любой кафешке. Голландцев просто учили этому языку в школе – и они его знали.