Ирина Аллен – Другая белая (страница 4)

Марина давно подозревала, что в её стране существовал какой-то план-заговор: вроде бы и учили их языкам, но почему- то никто после этого учения ничего сказать не мог. Даже в «английской» школе, которую окончили её сыновья, учили чему-то не тому. Они «заговорили» только тогда, когда стали общаться с англо-говорящими сверстниками из других стран. «Вот оно! – проснулось в Марине чувство справедливости. – Они здесь всё время обмениваются, дети из разных стран живут в семьях по месяцу, по году, обзаводятся "вторыми", как они говорят, мамами и папами. У детей Ине и Хенка – такие же есть в Штатах, да и у моего младшего сына "вторая мама" – там же. И у меня самой, между прочим, есть "сын" в Америке, в Миннесотте, там торнадо недавно всё порушил, позвонить бы надо…»

Потом пересекли Голландию с востока на запад. Там, у самого Северного моря, её ждала ещё одна семья. Те же вопросы, та же зелень в огромных сверкающих чистотой окнах. Серый песок на пустынных ещё пляжах, море цвета свинца. Неужели в нём можно купаться?! Оказалась, это место было очень популярным курортом. Купания в море Марине наблюдать не удалось, а вот то, как большие группы людей карабкались по песочным дюнам, уходившим у них из-под ног, – на это посмотрела.

– Прекрасные упражнения. Если хотите сердце укрепить или жирок сбросить, – лучше не придумаешь, – объяснила Рут, гостеприимная хозяйка.

Скромный снаружи домик Рут и её мужа, внутри был, однако, шикарным и просторным. В гостиной – огромный белый рояль, натёртый – не лакированный – дубовый паркет. За завтраком стол был накрыт белоснежной хрустящей скатертью. В центре стола – фрукты в серебряной вазе. Тут же из апельсина был выжат сок. Его пили из стаканов толстого стекла. Похоже… на натюрморт «малых голландцев»! Марина протянула руку и потрогала лепесток розы – настоящий? Угадав её немой вопрос, муж Рут, тоже Хенк, кивнул:

– Настоящий. В этом доме искусственных цветов не бывает.

Рут преподавала в местной школе два языка – немецкий и французский. Как же она любила поговорить! Марине была рассказана вся жизнь, раскрыты все секреты и проблемы семьи. Проблемы? В этой игрушечной Голландии?! Да – дети. Две дочери. Одна училась слишком много, сдала на сертификат экзамены по нескольким иностранным языкам, а результат? Работает секретаршей в итальянской фирме, там же и мужа-итальянца нашла – без всякого образования.

– И что их связывает? О чем с ним говорить! – не могла успокоиться Рут.

Другая дочь после школы отказалась учиться вовсе и устроилась в прачечную. Ни о каких постоянных отношениях слышать даже не хотела, радовалась жизни, меняя любовников. Ох, дети, дети, даже в такой идеальной стране вы ухитряетесь портить родителям жизнь!

Рут умолила Марину взять норковую шубу, доставшуюся ей от швейцарской тётушки:

– Пожалуйста, избавьте меня от неё: здесь это нельзя носить – обольют зелёной краской.

Марина померила – покойная тетушка была явно в другой весовой категории. Но избавила тем не менее: «Жакетик выкрою».

Перед приездом Марины три голландские семьи, в которых ей предстояло жить, распределили между собой «обязанности»: кто за какие достопримечательности отвечает. Рут с мужем отвечали за домик Петра. Знали, что в Заандаме, но отыскали не без труда, когда Хенк уже начал проявлять признаки раздражения. Марина расписалась в книге: «Здесь была…» Тот, кто был здесь несколькими столетиями раньше, а именно Пётр Первый, привёз в Россию не совсем верное название самой страны. Голландия была и есть лишь частью, провинцией государства Нидерланды.

Поехали дальше – на самый север, который стал землёй всего лишь несколько столетий назад: трудолюбивый народ метр за метром отвоёвывал землю у моря. По дороге – нескончаемые поля тюльпанов. В селении, больше похожем на имевшийся в голове у Марины образ Японии (везде цвела японская вишня) жила семья учительницы и журналиста – Лиз и Петера. Только с их помощью Марина, наконец, увидела города. Наверно потому, что машины у них не было, и они ездили на поезде – уютном и роскошном, как пятизвездочный отель в представлении Марины.

В Амстердаме под «тропическим» проливным дождём проплыли по каналам. Экскурсовод, переполненный знаниями, красочно живописал то, чего не было видно: на трёх языках, причём умудрялся выразить своё отношение к каждому из них (по-английски – с нейтральным уважением, по-немецки – с откровенным неуважением, и совсем иначе по-голландски – по-доброму, как говорят с родственниками из провинции). Марина не понимала ни голландского, ни немецкого – тем интереснее было угадывать. Это её и занимало на протяжении всей экскурсии. В конце «представления» – тоном Остапа Бендера, зазывавшего отдыхающих в Провал, – этот полиглот призвал туристов не скупиться и раскошелиться на «some extra money»[5]. Способность убеждать у него была такова, что ослушаться никто не решился, и, покидая лодку, каждый опускал в огромный деревянный голландский башмак европейскую валюту. Марине стала весело, и нахально бросая в башмак не имевшую здесь никакой ценности купюру в десять рублей, она громко сказала по- русски:

– Спасибо. В лучшие времена дам больше.

На что гид ответил. По-русски. Безо всякого акцента:

– На здоровье. Лучшие времена скоро наступят!

После каналов была пицца. Огромная, размером в стол, и вкусная!..

На следующее утро перед работой Лиз зашла попрощаться и протянула бумажку в десять гульденов, чему Марина и не подумала обидеться, потому что понимала: это было сделано от души. Лиз добавила: «Звонил Мартин из Бельгии и просил передать, что вас ждут, но что вам придется делить комнату с гостьей из Англии».

Петер повёз Марину в городок неподалёку, где они обедали в ресторане, что был переделан из дока. На толстенных, чёрного цвета цепях с потолка свисал… настоящий корабль! У Марины от неожиданности и смелости художественного решения захватило дух. Сделали заказ. Семья была небогатая, поэтому Марина предложила те самые десять гульденов, на что Петер, который вчера полночи тащил на себе сломавшийся в дороге велосипед, ответил:

– Бывают дни, когда не тратить деньги, – дурной тон.

Мудро.

Петер посадил её на поезд, идущий через Амстердам до Роттердама, и дальше на юг – в Бельгию.

– Вы будете проезжать Гауду. Знаете, наш знаменитый сыр? – сказал он на прощанье.

Жизнь полна сюрпризов. Если бы Марина могла тогда знать, что пройдёт довольно-таки много времени, и в другой стране она откроет для себя «Гауду» – не сыр, а фантастическую керамику с диковинной росписью, напоминавшей о том, что Голландия была владычицей морской ещё до Британии и познакомила европейцев с искусством Востока. Марина начнёт коллекционировать «Гауду» и однажды купит высокую вазу начала 30-х годов по очень умеренной цене, потому что горлышко вазы было склеено из осколков. Продавец в письме объяснит, что вазу разбил покойный кот, уроженец Гауды. Кот умер, как подчеркнёт не лишённый юмора продавец, естественной смертью, что делало честь его хозяину: «Гауда» без дефектов стоила тогда уже немалых денег. Марина в ответном письме поблагодарит кота за скидку.

Ухоженность и безлюдье. Мельницы и тюльпаны. Гостеприимные голландцы. И ещё удивительно прозрачный воздух. Такой запомнилась Голландия Марине. В поезде на пути в Бельгию она достала тетрадь с записями (готовилась, ведь, к поездке) и прочитала то, что писал голландский ученый Хейзинга:

«Плоская земля без множества высоких деревьев, без массивных руин замков, она являет нашему оку спокойствие простых линий и затянутых дымкой, неясных далей, лишённых внезапных разрывов. Небо и облака, и раньше и сейчас, способствуют умиротворению духа. Неброские города в обрамлении зелёных валов, окружены зеленью, и повсюду, если не роща, то вода, широкая гладь или узкий канал, древнейшая стихия творения, над которой Дух Божий реял в начале мира, – вода, самое простое из всего земного. Неудивительно, что в такой стране и люди отличались простотой и в образе мыслей, и в манерах, и в одеянии, и в устройстве жилищ… Даже благополучие и богатство никогда не стирали этих старых черт всеобщего стремления к простоте…»[6]

3. Белг из племени белгов

Марина вышла из поезда и ступила на землю Бельгии, точнее, её северной части – Фландрии. Мартин и Марта встречали её на вокзале в Антверпене. Поцеловались, Мартин взял у неё тяжёлую сумку. Сели в машину и поехали в их городок, расположенный где-то неподалеку.

Сразу почувствовала – всё другое. Дома вдоль дороги не тянут вверх к небу свои треугольные крыши, а прочно, по- крестьянски, укоренены в землю и смотрят на мир исподлобья – из небольших окошек под почти плоскими крышами. Марина не преминула поделиться этими сравнениями, на что Мартин ответил как отрезал:

– У нас всё лучше!

Заткнулась, приказала себе: «Держи язык за зубами, а!», – почему-то перейдя на кавказскую интонацию.

Голландцы и фламандцы говорят на одном языке, но друг друга не особенно жалуют. «Два народа, разделённые одним языком», – Черчилль сказал о британцах и американцах, но подходило и к голландцам с фламандцами. (Позже Марина узнала, что фламандцы терпеть не могут валлонцев, живущих на юге Бельгии, а французы, ммм… не очень любят бельгийцев и потешаются над ними, примерно, как мы над чукчами. Ну, нет мира под оливами!)