Ирина Аллен – Другая белая (страница 2)
Накануне Женского дня в доме зазвонил телефон. Старший сын поднял трубку и сразу перешёл на английский. Потом, прикрыв трубку ладонью, шёпотом спросил:
– Мама, это бельгийцы из моей группы. Просят разрешение остановиться на один день. Можно?
– Конечно, что за вопрос!
Фантастическое это было время. Сыновья – студенты. Начались студенческие обмены. В их скромной квартире жили по месяцу и студент из Чикаго, и мальчик из Голландии. Прошлым летом старший сын работал переводчиком в группе голландских и бельгийских учителей, плавал с ними в круиз по Волге. В конце путешествия, когда вернулись в Москву, привёл голландцев к ним домой. Вот уж было веселье! Бельгийцы тогда не пришли: предпочли ансамбль русского народного танца.
Теперь и с ними познакомимся!
С утра сын поехал на Казанский вокзал и к полудню привёз бельгийскую пару. Марина смотрела из окна своего пятого этажа, как высокий мужчина и почти такая же высокая женщина с трудом выбирались из маленькой «шестёрки». Заработал лифт, услышав это, она повернула ключ и стала в дверях. Гости вышли на этаж, и… что-то странное произошло: она и бельгиец встретились глазами, вспыхнул светящийся луч, и острая боль пронзила её сердце.
Гости вошли, сын представил их: Марта, Мартин. Мартин был, безусловно, хорош собой: высокий широкоплечий брюнет, чуть смугловатое лицо, тёмные глаза и брови – похож на испанца. Корсар! На вид – лет сорок с небольшим. Его жена с совершенно седой головой и короткой стрижкой выглядела старше.
Марина ставила в вазу подаренные ей тюльпаны, накрывала на стол, но боковым зрением не упускала Мартина из виду. Она чувствовала, что и он, разговаривая, обращался в основном к ней. За столом речь, конечно, зашла об августовском путче, о том кто и где был в те дни. Марину до сих пор не покидало воодушевление того солнечного августовского дня, когда Большой каменный мост, под которым ещё позавчера стояли танки с раскосыми подростками-солдатиками, был открыт для пешеходов, и она впервые в жизни чувствовала себя одной крови с соотечественниками. И была благодарна Мартину за напоминание. Заговорили о работе. Она вдруг начала серьезно посвящать гостя в то, что её занимало и волновало, и он понял – более того, подтвердил верность её мыслей примерами из своей практики, хотя, казалось бы, что могло быть общего у преподавателя математики и музейного работника!
Мартин рассказал, что до прошлогоднего путешествия на теплоходе уже бывал в Москве и Ленинграде раз пять-шесть, привозил группы учеников. Не все учителя охотно ехали в Россию, а ему всегда нравилось.
– Знаете, какое у меня было любимое место в Москве? ГУМ.
– ГУМ? В советское время? Что же там было интересного, кроме очередей?
– А я и любил смотреть на эти очереди. Поднимался на второй этаж, на мостик, и смотрел вниз. Мог часами стоять – так интересно было.
Марине это признание не понравилось: «Не комплексы ли какие вы лечить приезжали, Мистер-из-далёких-стран? Может быть, скучновато жить в благополучном мире, а так посмотришь на чужое неблагополучие, – и глядишь, начнёшь ценить то, что имеешь. Такая вот терапия: тебе не очень сладко, а многим, очень многим ещё хуже». Своё предположение она, конечно, не озвучила. Сама она в ГУМ того времени ходила только при крайней необходимости, в отдел тканей, да и то выбирала время перед закрытием, когда народу почти не было.
В середине апреля Марина собиралась в Голландию, виза в Бенелюкс была получена. Сказала об этом гостям, те в два голоса:
– А в Бельгию собираетесь?
– Нет, в Бельгию как-то никто не пригласил.
– Мы вас приглашаем: быть в Голландии и не увидеть Бельгии!
– Спасибо, с удовольствием.
Жаль было прерывать разговор, но на вечер были куплены три билета на «Жизель». Гостям надо было немного отдохнуть. Потом сын повёз их в театр.
Муж уселся перед телевизором. Марина начистила картошку, вынула из холодильника уже почти размороженное мясо, присела отдохнуть. Внешне она была спокойна, но внутри… такой напор страстей, что еле сдерживалась, чтобы не совершить какую-нибудь глупость – заверещать, как вождь краснокожих, или запеть в голос: «В этой шали я с ним повстречалась!» Марина открыла кран и начала мыть посуду – это всегда успокаивало и помогало собраться с мыслями. Шум воды заглушал её тихий разговор с самой собой (она предпочитала такие разговоры телефонным излияниям): «Неужели это ответ на мои мольбы…
Часа через два она встречала сына и гостей, вернувшихся из театра.
Взглянула на Мартина мельком – вооружаться расхотелось. И снова за шумным столом – к ним присоединился младший сын со своей девочкой – она и он были одни. Оборачивалась к нему, чтобы предложить «вот этот ещё салат, please.» Это же просто невозможно, чтобы у человека так сияли глаза. Какого они цвета? Должно быть, карие, но Марина видела только сияние под тёмными красиво очерченными бровями.
Утром пришло такси, и бельгийские гости, расцеловав хозяев в обе щеки, уехали.
Тюльпаны, которые Марина приняла из рук Мартина, стояли необычайно долго и, срезанные, казалось, проживали все этапы своей цветочной жизни – от свежих, как бы застывших в строю цветочков-»солдатиков» с одинаково аккуратными маленькими головками и прижатыми к стеблю листьями – до роскошных, полностью распустившихся красных чаш, в буйстве причудливо изогнутых листьев. Каждый день подходила проверить, не осыпались ли? Нет. Застыли в прощальном грациозном танце, но умирать не хотели.
2. Малые голландцы
Рейс на Амстердам был вечерний, в Шереметьево немноголюдно. Марина летела одна: муж работал в «ящике» и был невыездным. А если бы и был выездным, денег на двоих всё равно бы не хватило. Он провожал, ждали объявления о начале регистрации, и она поднывала: «Не хочу лететь, я ведь этих людей почти не знаю. Целые три недели! Господи, скорей бы пролетели и – домой». В Европу она летела впервые. До этого была только в Индии с группой музейщиков.
Все страхи улетучились в первый же вечер. Из окна самолета Марина видела почти прямую линию из ярких огоньков – как выяснилось, дорогу, пересекавшую Голландию с запада на восток. В аэропорту Схипхол встречали знакомые – Ине и Хенк с розой в целлофане. Они повезли её по этой дороге в маленький городок, почти на границе с Германией. Здесь ей предстояло прожить первую неделю. Хенк был директором сразу двух школ (администрация экономила), Ине – учительницей английского языка. Дома ждали их дети – сын и дочь. Встретили сердечно. Пили ароматный чай у необычного круглого камина, встроенного в пилон посередине гостиной. Было тепло и уютно.
Утром Марина спустилась в гостиную и ахнула: вчера вечером здесь была комната с задёрнутыми шторами, а сегодня стен нет, вокруг зелень сада. Стены, конечно, были на своих местах, но одна из них – стеклянная и раздвижная, вторая с окнами от пола до потолка, а в углу третьей помещалась стеклянная дверь в этот зелёный мир. Через неё Марина вышла в сад, где хозяева трудились на грядках. Чуть дальше стоял сарайчик, а в нём – разноцветные куры. Натуральное хозяйство: всё своё, «органическое». Кирпичный дом – и тот построен своими руками.
После завтрака повезли смотреть городок – маленький каменный вымытый, никаких плевков на тротуарах. Культ чистоты, основанный на культе труда. Нечто подобное она и ожидала, недаром с детства любила «малых голландцев», но одно дело видеть это в Эрмитаже и совсем другое – в жизни. Первая реакция Марины: «Ребята, так не живут, это – не нормальная жизнь, а сцена с декорациями». Голландцы рассмеялись: в этих «декорациях» они чувствовали себя вполне комфортно. Сами себе этот комфорт и создавали, им и гордились. Сияющие чистотой огромные окна, никогда не зашторенные днём, открывали любопытному взору уют и чистоту дома: смотрите, как мы живём, нам нечего скрывать. Вокруг маленькие, семейные магазинчики. У мясника (это довольно грубое русское слово, отягощённое к тому же какими-то неприятными ассоциациями, не подходило молодому приветливому парню) Ине купила небольшой кусочек мяса и получила какую-то марку. В маленькой булочной хлеб, булки, яблочные пирожные, клубничный торт и великое множество аппетитно пахнувших плюшек и ватрушек выпекалось всего двумя людьми, мужем и женой, рано поутру.
После прогулки приехали домой обедать. Ине позвала Марину на кухню и показала лист бумаги, с двух сторон оклеенный марками. Внизу оставалось небольшое место.
– Вот когда я заклею лист до конца и отнесу его мяснику, то получу бесплатно такой же кусок мяса, какой купила сегодня, – с гордостью за свою хозяйственность разъяснила Ине.
Марина мысленно посчитала, сколько месяцев прекрасная голландка приклеивала эти марки, и в душе пророс протест, который она, конечно, оставила при себе: «Да я бы сама заплатила за все марки разом, чтобы только их не клеить! Нельзя же так унижать себя! А думать когда, если все время клеить?»