Ирина Агапеева – Исповедь о женской тюрьме (страница 27)

— Как в камере?

— Отлично. А у тебя?

— Тоже.

Вот и весь разговор, что еще можно сказать друг другу перед заседанием суда в присутствии охранника? Сказывалось нервное напряжение, слова не шли, и хотелось определенности.

Наконец в зал запустили родственников и друзей. Их оказалось не так много. Все расселись и смотрели на нас, а мы упорно отводили взгляд. Никто не кидался на стены, не причитал и не разговаривал. Отчуждение ощущалось очень остро.

Мы ожидали слов:

— Встать, суд идет, — и конечно все встали.

Суд начался. Судья была совсем молодая женщина, на вид не намного старше меня. За какие такие заслуги она уже судья? С первых же минут этого заседания я поняла, что все это фарс. Формально допросили свидетелей. Они говорили заученными фразами то, что от них хотели услышать. Никто им не задавал никаких вопросов, адвокат, казалось, спал. Я все ждала, что вот он встанет, возьмет дело в свои руки и разобьет в пух и прах лживые свидетельства. Но ничего подобного не произошло. Заседание длилось около часа. Выступил потерпевший с рассказом о секретном задании и моем агрессивном нападении. Следом за ним двое его сослуживцев, подтвердивших его рассказ. Один из них, двухметровый плечистый парень, громко и уверенно заявил, что подсудимая в одиночку раскидала их всех в стороны. Зал прыснул, но и только. Все понимали нелепость обвинений, но сделать ничего было нельзя.

Судья была очень любезна с УБОПовцами, но вопросов никаких не задавала.

Потом выступил участковый милиционер. Мы с братом удивленно переглянулись. Видели мы этого товарища первый раз в жизни. Он охарактеризовал нас как хулиганов, дебоширов и отрицательных членов общества. Его слова были с радостью приняты и занесены в протокол. Мы попытались возмутиться, но охранник велел нам заткнуться.

Вот и все. Так прошло первое долгожданное заседание. Ощущение после него осталось просто угнетающее. Словно вываляли в грязи на глазах у всех и так оставили грязных на всеобщее обозрение. Участие в этом фарсе было вынужденным и безвыходным. Я поняла, что назад пути нет. Что я навсегда останусь в тюремных стенах. Они найдут способы не выпустить меня отсюда. Никому не было никакого дела до истины, даже нашему адвокату. Он получал свои деньги и присутствовал. Хотелось кричать во все горло, но и тогда никто бы не услышал.

Мы с братом наговорили друг другу множество утешительных слов:

— Да ладно, все будет нормально, — говорил брат.

— Я и не сомневаюсь. Это же только первое заседание.

— Удача нас не покинет. Мы ведь фартовые.

— Наша судьба в наших руках! — весело восклицала я.

Оба понимали, что это просто слова, но сказать их было надо.

Нас отправили «домой». Да, вот так теперь воспринималось место нашего заточения. Там нас ждали привычный распорядок дня и знакомые лица, сочувствующие и участливые. Там можно было поесть и поспать, сходить в туалет, в конце концов. Забыть о тяготах сегодняшнего дня. Это ли не дом? Те чужие люди стали ближе, чем родные, глядящие на нас из-за решеток и не знающие, что сказать. Мы для них становились такими же чужаками, которые пережили что-то недоступное и непонятное им самим. Они всматривались в нас, словно пытаясь найти изменения, произошедшие с нами в тех ужасных стенах. Огромные спрятанные клыки, может, покрытые шерстью руки или светящиеся в темноте глаза?

Я хотела увидеть Женю намного больше, чем кого бы то ни было. Ей можно было сказать всё, громко и уверенно, выслушать ее мнение по поводу судьи, адвоката и прочего. Она живо интересовалась всеми судебными процессами, слушала, советовала, восклицала, когда надо и умела поднять настроение. Я просто хотела окунуться в привычный мир, до следующего заседания. Его назначили через две недели.

Еще пара мучительных часов в боксике, где мочевой пузырь готов был разорваться, и я, наконец, смогла попасть в камеру.

Глава 16

Что описывать судебные заседания? Все они походили на первое и затянулись месяца на три. Каждое заседание откладывалось на две-три недели, несколько раз слушания переносили из-за нехватки залов в здании суда, из-за того, что судья отправилась в отпуск, из-за того, что адвокат заболел. Самих заседаний в общей сложности было четыре-пять, точнее сказать не могу. Ничего нового к делу не прибавилось, ничего не убавилось, никаких неожиданных поворотов дела, свидетелей и фактов. Все было предсказуемо и даже скучно.

Вообще весь суд носил сугубо обвинительный характер. Выступали свидетели и обвиняли нас, обвинял прокурор, обвинял потерпевший, участковый и бывший друг брата. Этот последний очень быстро переметнулся на сторону обвинения. Он подтвердил, что вели мы себя агрессивно. Еще при выходе из дома хотели на кого-то напасть, цеплялись к людям и бесчинствовали. Позже мы узнали, что в милиции ему пригрозили: «Если не оговоришь друзей, то закроем тебя вместе с ними за соучастие».

Не берусь судить, как бы я поступила на его месте. С одной стороны, он поступил подло, оговаривая нас и предавая лучшего друга, с которым дружил с первого класса. С другой стороны, что бы нам дало, если бы его тоже закрыли? Думаю, что его показания не прибавили к нашим срокам и одного дня — все было решено и без него. Обида на бывшего друга была, но затмевалась всей остальной несправедливостью, происходящей в зале суда. В конце концов, он мог «заболеть» в день суда, придумать другую причину неявки. После того, как процесс пошел, ему уже ничто не грозило. Но он предпочел легкий путь — бывает. Познали друга в беде.

Нам не давали и слова вымолвить. Как обвиняемые мы не могли сказать ни слова в своё оправдание, хотя имели на это полное право. Но ведь мы могли сказать что-то лишнее, изобличительное, не угодное суду и УБОПу. Судья не могла нам отказать, но говорила:

— Помолчите, вам предоставят слово позже.

Но и позже никто этого слова не предоставил. Я утешала себя тем, что если бы и предоставил, это ничего бы не изменило.

Я, конечно, до последнего момента ожидала каких-то действий от адвоката, но он так и не проявил себя. Не говорил ничего, не заступался, не протестовал, как это показывают в кино. Его заключительное слово было каким-то смазанным, коротким, вынужденным.

Нам, обвиняемым, наконец, тоже предоставили последнее слово, но я, чувствуя всю его бесполезность, отказалась. Брат наоборот хотел выступить, но ему слова не дали почему-то. Нервы не выдерживали, хотелось как можно скорей покончить с фарсом. Хотелось получить приговор. И как бы я ни разочаровалась в системе, но до последнего момента надеялась на чудо. На справедливость и высшие силы. Не могла же моя жизнь закончиться в этом зале суда?

Оглашение приговора оказалось очень длительным. Никто не говорил: виновен — невиновен. Нет, суд стоя (стояли и мы конечно) зачитал полностью обвинение, пояснение, что он установил в зале суда. И хоть читалось это все речитативом, без интонаций и выражений, а слова проглатывались, все равно чтение это заняло минут двадцать-тридцать. Под конец устала и сама судья, а мы перестали вслушиваться в ее слова. Поэтому когда она произнесла финальные фразы, определяющие нашу дальнейшую судьбу, я их почти не разобрала. Удивленно повернулась к брату и по расстроенному выражению его лица поняла, что все же приговор был не в нашу пользу. Я все еще недоуменно водила головой из стороны в сторону, а судья уже гордо удалилась. Начался гомон, и до меня, наконец, донесли суть приговора:

— Пять лет и один месяц с отбыванием в ИТК (исполнительно-трудовой колонии) общего режима.

— А один месяц тут при чем? — не понимала я.

Адвокат куда-то ретировался.

— А мне дали четыре года, — сказал брат, — за что?

— За то, что поругался с мужиком на остановке. И повстречал отряд УБОП, — я пыталась улыбаться, хотя все равно не понимала сути приговора. Не понимала, как могли моему брату дать четыре года ни за что. Ну ладно я, пусть это можно было трактовать как превышение самообороны, но ему-то за что?

— Что это за месяц в довесок? — вновь спросила я.

— Понятия не имею, — ответил брат.

— Сейчас вроде амнистия есть до пяти лет, — вмешался в разговор охранник, потом глянув на моего брата, добавил, — может, только для женщин…

У меня отвалилась челюсть. Какая циничность! Она посчитала, что пяти лет для меня будет недостаточно, а вот этот месяц исправит окончательно. Внесет свою лепту. Такого приговора еще не бывало. Даже сам конвойный был удивлен, поэтому и подсказал.

Кто-то говорил что-то утешительное, но я не разбирала слов. Людей выводили из зала суда, кто-то плакал, охрана сочувственно улыбалась. Сам зал суда, и люди, и предметы стали невероятно яркими, словно ненастоящими, голова кружилась, меня затошнило и закачало. Думаю, это было предобморочное состояние, но мне не посчастливилось забыться. Хотелось орать на кого-то, найти виноватых, выплюнуть им в лицо обвинения, но и с этим пришлось остаться наедине.

Все разошлись по домам, по своим делам, к привычной жизни. Для нас же теперь жизнь становилась другой. Уже без надежды и без веры в завтрашний день. Я храбрилась, не хотела показать никому, что расстроена, но на душе был камень. Я не знала, как бороться с этим и впервые за много месяцев мечтала остаться одна. Мечтала пореветь. Плакать на глазах у людей я не могла, до сих пор так и не научилась. Но как назло одна я не оставалась: сновала охрана, потом машина, переполненный бокс.