Ирина Агапеева – Исповедь о женской тюрьме (страница 29)

Теперь, когда мне было нечего терять и бояться, я просто сорвалась. Целый день сидела на решке и перекрикивалась с подругами из соседних камер. За это с меня постоянно брали объяснительные, но мне было плевать. За две объяснительные могли лишить передачи, а за три — отправить в карцер. Но так как передачу я уже получила, и перед отъездом мне уже ничего не светило, то я и бояться перестала. Сдерживающих факторов не было никаких. Еще раньше нас запугивали переводом в другую камеру, здесь же на меня это уже не действовало. Каждый день я устраивалась на решке и орала:

— Один-девять-два!

— Говори! — кричали в ответ.

— Это я. Как дела?

— А, Детеныш. Скучно без тебя. Возвращайся.

— Ага, только вещи соберу. Как Натаха?

— А нет Натахи. Она на суд уехала. Она не у вас?

— Нет. А когда уехала?

— Вчера еще. Мы думали она с тобой уже.

— Нет.

И потом мы кричали в один голос:

— Ура! Она сделала это! Она ушла домой!

Мы прыгали до потолка от радости, не веря, что Наташе удалось вырваться. Не зря мы с ней мечтали, и она была так уверена в себе. Я ведь тоже когда-то… Ну хотя бы одной из нас это удалось. У Наташи был сын, она очень переживала разлуку, и ей свобода была нужнее, чем мне.

Однажды, возвращаясь с прогулки, мы столкнулись с девчонками из другой камеры. Их тоже вели с прогулки. Незаметно отделившись от своих, я увязалась за другой камерой. Заметили это только наши соседки, сами конвойные не знали в лицо всех заключенных, тем более кто в какой камере жил. Поэтому я беспрепятственно попала к соседям. Ох и посмеялись мы. Меня напоили чаем и расспрашивали обо всем на свете, в то время как охранники сбились с ног в поисках беглянки.

Они пересчитывали заключенных уже после того, как мы заходили внутрь камер. И вот охранник начинает пересчет, а одной не хватает. Наши причем тоже не заметили, когда я отстала, поэтому весьма искренне таращили глаза и не понимали, куда я пропала. Посчитали их, наверное, раз пять и в камере, и в коридоре, искренне недоумевая и не веря в побег.

В итоге меня нашли, конечно, а потом влепили «полосу» на мое личное дело. Полоса означала, что заключенный либо склонен к побегу, либо к суициду, либо к бунту. На твоем личном деле могли оказаться все три полосы, но это надо постараться.

Ну, вот я и оказалась в рядах склонных к побегу. Это, в принципе, ничем не грозило, но за камерой, в которой жил такой вот «краснополосочник», был более пристальный надзор. Чаще подходили к глазку, да и только.

Я сходила с ума. Возвращаясь с прогулки, бежала и заглядывала во все камеры. Передавала почту, чуть ли не в открытую на глазах у охраны, хохоча над окриками охранников. Они грозили дубинкой, но никогда ее не применяли. Мне симпатизировали, уж не знаю по какой причине, но на меня никто не писал докладных и смотрели на все мои шалости сквозь пальцы. Да, работу охранников нельзя назвать веселой, вот они и развлекались, как могли, глядя на меня. Я вносила сумбур в привычный уклад тюремной жизни.

Как-то раз ко мне заявился Рыжиков. У меня аж глаза на лоб полезли от подобной наглости. Пришел, как ни в чем не бывало, и стал что-то говорить об апелляции. Так как осужденных уже не ограничивали в получении писем со свободы, я знала, что для обжалования решения суда мне наняли другого адвоката. Не знаю, почему не уведомили дорогого Рыжикова, но я была просто поражена. Сдержав всю накопившуюся злость, я уведомила старикана, что у меня уже другой защитник. Рыжиков удивился. Огорчился. Собрал свои бумаги и ушел, изображая оскорбленную невинность.

Моей семье сразу после суда стало известно, что Рыжиков и обвинитель — приятели не разлей вода и часто проводят досуг вместе. У них все дела на пару, и Рыжиков работал по заказу прокурора и правоохранительных органов, которые всеми способами пытались замять историю нападения на гражданских лиц. Насколько я поняла, схема была отработана до мелочей. Родные обращались в местную коллегию адвокатов, где им советовали Рыжикова, как самого лучшего. Рыжиков связывался с прокурором и получал от него указания, все было чисто, комар носа не подточит: все документы и подписи в порядке, подсудимые рта не раскрывают, никаких лишних свидетелей.

Мое дело все равно получило огласку, и знал об этом чуть ли не каждый в городе. Город небольшой, вести распространяются быстро. К тому же, в отсутствие подробностей и фактов дело обрастало все новыми замечательными чертами, каждый старался внести свою лепту. Все меня знали, и каждый видел. УБОПовцев было не трое, а десяток, я была чуть ли не с автоматом. А они, в свою очередь, рассказывали о сверхсекретном задании и том, что я законспирированный агент не то ФСБ, не то ЦРУ. Я была знаменита!

Но, отправив меня за решетку на несколько лет, можно было не беспокоиться, что подробности дела вылезут наружу.

Возвращалась я со свидания с адвокатом в несколько приподнятом настроении. Пусть хоть немного, но испортила ему план по упеканию меня за решетку. Одно то, что он так расстроился, что у меня другой защитник, вызывало надежду. Возможно, еще не все потеряно?

Когда мы проходили по узкому длинному коридору, из которого вели двери в душевые, то столкнулись с вереницей заключенных мужчин. Человек двадцать заключенных охранялись только двумя конвойными. Правда с одним из них была собака. Не знаю, всегда ли они сопровождали мужчин с собаками, потому что я четвероногого охранника здесь видела впервые. Но и с целой камерой мужчин ранее не сталкивалась. Коридор был очень узким, и мы едва могли разминуться. Ситуация оказалась нестандартной, по всей видимости, таких столкновений вообще не должно происходить. Охранники были совсем еще мальчишками, и на их лицах явно читался испуг. Я же в свою очередь, разбалованная лояльным отношением моих конвойных, мило улыбалась встреченным заключенным.

— Привет, — весело кричала я и махала им рукой.

Я была похожа на кинозвезду в свой звездный час, улыбаясь самой ослепительной улыбкой.

— Как твое имя, красавица? Из какой камеры? Можно тебе написать?

Я ответила — и такой поднялся гвалт! Охранники стали орать на мужчин, а меня поволокли скорей мимо. Но тут один из заключенных стал вырываться и кричать:

— Так ведь это же моя Иришка! Дайте мне поговорить! Иришка, не уходи, — он вырвался и бросился за мной следом.

Опешивший конвойный ничего не предпринимал и тупо смотрел вслед этому парню. Я остановилась. Порыв этого молодого человека был не до конца мне ясен. Я его не узнавала. Но во время моих вылазок к адвокату и следователю, я перезнакомилась с кучей парней, а потом со всеми переписывалась и писала «люблю». Это был просто обычай, все так делали, и я и вообразить себе не могла, что кто-то всерьез увлечется мной. Он добежал до меня и бросился обниматься. Мне стало не по себе. Чужой человек, которого я совсем не знаю, испытывает чувства, на которые я не могу ответить. Это было странно и нелепо. Да и боязно. Остальные улюлюкали и галдели. Вырвавшись из объятий, я не нашла ничего лучшего, как спрятаться за спиной моего провожатого.

Ситуацию разрешила собака. Она лучше знала свою работу, чем конвойные, и резкое движение заключенного восприняла как угрозу или побег. Она бросилась за ним, волоча за собой охранника. В последний момент он все же смог совладать с овчаркой, натянув поводок в тот момент, когда она была готова вцепиться парню в ногу.

Влюбленный не обращал внимания ни на собаку, ни на охрану. Ловил мой взгляд и пытался поймать за руку. Все время повторял:

— Это же я, это же я.

— Кто именно? — не удержалась я.

— Серега. Киллер.

— Конечно, я поняла, Сережа, — теперь-то уж я действительно поняла, кто это.

Наконец, Киллера оттащили, огрев несколько раз дубинками, и затолкали в душевую. Собака надрывалась, ее громкий лай разносился эхом по длинному бетонному коридору. Повернув за угол, мы с конвойным облегченно вздохнули. Переглянулись так, словно оба избежали беды.

— Доигралась? — устало спросил он.

Я промолчала. Веселое настроение улетучилось. Мы шли молча по коридору, слушая только собственные шаги, эхом отражающиеся от пустых стен.

На следующий день мне сказали, чтобы собиралась на этап.

Глава 17

Это известие шокировало. К такому повороту я была не готова. По идее, пока составлялась и отправлялась апелляция, меня должны были оставить в СИЗО. Приговор ведь еще не вступил в законную силу. А в ИТК отправляли уже отбывать наказание. Но, по всей видимости, вчерашний инцидент дошел до ушей начальника тюрьмы, и он решил избавиться от проблемы. Его, конечно, можно было понять, но я чуть не плакала.

Меня пугала неизвестность, ведь «зона», это не просто страшное слово, таящее в себе опасности, а новая жизнь. Там все было по-другому. Я не общалась здесь ни с одной женщиной, которая побывала бы там однажды. Ведь все мы были впервые осужденными и находились в одной упряжке. А там — совсем другие законы и люди. Количество этих людей огромное, и они ведь не были ограничены одной камерой. Опять мое воображение рисовало страшные картины. И если здесь я была своей, то там могла и не прижиться.

Настроение было испорчено, я не могла связаться с семьей, и ситуация получалась безвыходной. Мне казалось, что как только я покину стены СИЗО, то обо мне все забудут. Что назад дороги уже не будет. Ведь оттуда так просто не возвращаются. Что начальство тюрьмы расценивает подачу апелляции как простую формальность. Никто надолго не задерживался в камере для осужденных. Некоторые даже мечтали как можно скорей отправиться в лагерь и начать новую жизнь — пойти