Ирин КаХр – Тётка с багажом, или билет в молодость! (страница 14)

— Спасибо. — Князь коротко попрощался, и шар погас. — До свидания, — ответила Тоня уже погасшему шару и, откинувшись в кресле, посмотрела на стопки бумаг, на букет полевых цветов, на свои молодые руки, которые уже не казались такими чужими. Пальцы пахли карандашным грифелем и чернилами — запах её прошлой жизни.

Вспомнила Демида — спокойный взгляд, уверенные руки, ни грамма фальши. Таким мужикам можно доверять и жизнь, и дело. Вспомнила князя — холодный, как айсберг, но за ним, как за каменной стеной. И профессора — чудаковатого, рассеянного, но с горящими глазами.

— Месяц, — прошептала она. — Либо покажу себя, либо замуж. Ну уж нет, я лучше покажу.

Потом подумала о Муське — где-то там, в её мире, шерстяная наверняка уже нашла новых кормильцев и спит на чужом диване, вылизывает лапу и презрительно смотрит на чужих людей. Представила, как та дрыгает хвостом, требуя внимания.

— Да что ж твою мохнатую душу, — пробормотала Тоня. — Если бы не ты с переноской, я бы в это всё не вляпалась. Сидела бы сейчас в архиве, копалась в старых бумагах, пила чай с печеньками. А тут... заводы, женихи, заседания.

Она вздохнула, закрыла глаза и провалилась в сон — прямо в кресле, под ворохом бумаг. Голова свесилась набок, рука сжимала сфер-шар, на губах застыла полуулыбка. Снилось ей поле, васильки, и Демид, который протягивает ей букет и говорит: «Не бойтесь, Кира Петровна, я рядом». А рядом бродит Муська, ловит мышей и довольно мурлычет.

ГЛАВА 8. Профессор и тёмные дела

Утро вползло в комнату серым, каким-то выцветшим светом, словно небо решило не напрягаться и не тратить яркие краски на такой непримечательный день. Тоня открыла глаза и первым делом почувствовала, как затекла шея — так и есть, она проспала всю ночь в кресле, заваленная бумагами, которые так и не разобрала до конца.

За стёклами моросил мелкий, нудный дождь, такой привычный и тоскливый, что на миг Тоне показалось — она снова дома, в своей двушке на пятом этаже, за окном такая же серость, а на плите закипает чайник.

Но вместо этого в ноздри ударил аромат старых книг, табака и того самого неуловимого озона, который витал в кабинете отца. Пылинки танцевали в сером свете, падая на стопки бумаг, на чернильницу с высохшими чернилами, на потрёпанный ежедневник, куда она вчера записывала свои конспекты.

Потом Тоня случайно взглянула в зеркало, висевшее между шкафами, и снова вздрогнула. Чужие светлые волосы растрепались, свисая в разные стороны, как солома после урагана. Чужие серые глаза смотрели устало, с красными прожилками — видно, ночь в кресле не прошла даром.

— Дожилась, Антонина, — буркнула Тоня отражению, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Сидишь как первоклашка, Меланью слушаешь, да второпях записываешь всё, что кажется важным, чтобы через час не забыть, о чём речь шла. А потом ещё и на столе спишь...

Она прошлась по кабинету, и вдруг вспомнила — князь же обещал прислать список. Взяла сфер-шар, стоявший на столе, коснулась — сообщений нет. Забыл? Или не успел? Но тут же подумала: мало ли, вдруг прислал со слугой, пока она спала.

Она вышла в коридор, позвала экономка. Та появилась почти сразу, вытирая руки о передник.

— Барышня? Что-то случилось?

— Да нет, Меланья. Князь утром записку не присылал? Или что ещё со слугой?

— Нет, барышня. Никого не было. А вы что ждали?

— Да так, обещал кое-что прислать. Видно, не успел. Ладно, иди.

Меланья кивнула и ушла, а Тоня вернулась в кабинет, размышляя. Князь пока не подводил — значит, у него есть причина. Значит остаётся ждать.

Она подошла к портрету, висевшему на стене — раньше она его не замечала, а теперь, после позавчерашнего разглядывания фотографий в Сферуме, вдруг обратила внимание. Мужчина в строгом сюртуке, с усталыми, но добрыми глазами, с лёгкой проседью на висках. Сходство с той самой Кирой, чьё тело она теперь носила, оказалось поразительным — те же скулы, тот же разрез глаз, только мужские, более жёсткие, и выражение лица совсем другое, не пустое, а умное, даже немного грустное. Тоня задержалась перед портретом, разглядывая каждую морщинку на лице этого незнакомого человека.

— Пётр Ильич, — сказала она вслух, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое. — Ты уж прости, что я в теле твоей дочери. Сама не знаю, как вышло, не по своей воле. А твоя Кира... ну, дура она была, дура. В столице развлекалась, пока ты тут горбатился. Снимала себя, выкладывала в Сферуме, уточку складывала, а ты, наверное, ждал, когда она хоть раз приедет, хоть раз письмо напишет. Я таких историй насмотрелась — дети забывают родителей, родители ждут, а потом уже поздно.

Она помолчала, глядя в чужие усталые глаза, и внутри кольнуло так остро, что даже заныло под ложечкой. Не её боль — нет, Кирина. Но от этого не легче.

— Обещаю: постараюсь всё поправить. Твоё дело, заводы, людей этих... разберусь. Я, знаешь, людей насквозь вижу. И уж если взялась — доведу до конца.

В кармане халата завибрировал сфер-шар. Едва Тоня ответила, внутри засветилось, и через секунду из шара донёсся взволнованный голос профессора Яра, такой громкий и радостный, что Тоня невольно отодвинулась.

— Кира Петровна! Кира Петровна! Вы не представляете! Заработало! Всё заработало благодаря вашей идее! — Голос учёного звучал на грани истерики, но той приятной истерики, когда человек на грани счастья, а не срыва.

Тоня улыбнулась — невольно, просто от того, как искренне радовался этот чудаковатый человек, похожий на её старого научного руководителя.

— Рада за вас, Ярослав Ильич. А что именно заработало?

— Всё! Мотор! Я изменил угол лопастей, как вы сказали, добавил второй контур, и он выдаёт мощность на сорок процентов выше! Сорок процентов! Вы должны это увидеть! Приезжайте скорее!

— Хорошо, хорошо, — Тоня невольно рассмеялась, чувствуя, как её собственное настроение поднимается из глубокой ямы уныния. — Диктуйте адрес.

Через час, затянутая в корсет, который сдавливал рёбра с такой силой, что каждый вдох давался с трудом, Тоня стояла у зеркала, пока Меланья закалывала её волосы. Экономка действовала ловко, быстро, но Тоня всё равно чувствовала, как каждая шпилька впивается в кожу, как туго натянутые пряди тянут голову назад.

— Барышня, а вы надолго? — спросила женщина, поправляя воротник платья.

— Не знаю, — Тоня поморщилась, когда очередная шпилька вонзилась в затылок. — На сколько хватит терпения профессора. И моей спины. Этот корсет, кажется, задушит меня раньше, чем я доеду.

Меланья хихикнула, затягивая последний узел, и отошла.

— Готово, барышня. Хоть на бал.

— На бал не надо, — Тоня поправила декольте, которое всё равно норовило вывалиться, и открыла шкаф. В шкафу висело несколько маменькиных платьев — тёмно-синее, в котором она была на совете, бордовое, зелёное, серое. Тоня перебрала их, остановилась на тёмно-зелёном, с длинными рукавами, без турнюра. — Вот это. Новомодные наряды мне ещё в столице надоели — подушки да банты! У маменьки хоть вещи удобные.

Она натянула платье, и повертелась перед зеркалом. Ткань тяжёлая, шёлк прохладный, сидит хорошо — и главное, никакой дурацкой подушки на спине. Поверх накинула тёплую шаль — дождь за окном хоть и перестал, но сырость чувствовалась даже в комнате.

Меланья уже держала наготове туфли — те самые, на высоких шпильках, в которых Тоня ездила в совет.

— Нет, нет, — Тоня покачала головой. — Принеси-ка другие, попроще и пониже. А то на этих я себе шею сверну, ещё до Академии не доеду. С платьями-то я разобралась, теперь про обувь надо подумать. Вчера было не до того — волновалась, торопилась, а сегодня можно и спокойно собраться.

Экономка принесла туфли на низком устойчивом каблуке. Тоня надела их, прошлась по комнате. Ну слава богу, намного лучше. Вот теперь она чувствовала себя почти человеком, а не манекеном, которого нарядили на выставку.

Экипаж ждал у крыльца, лошади нетерпеливо перебирали копытами, от их шкур поднимался пар. Пахло мокрой кожей, сеном и ещё чем-то неуловимым. Тоня забралась во внутрь, кутаясь в шаль, и они тронулись.За окном поплыли улицы Звениграда — старые дома с черепичными крышами, вывески на местном языке, редкие прохожие в тёмных пальто, с зонтами.

Тоня смотрела на проплывающие улицы и думала. У себя в мире она хотя бы понимала, где находится, что читать, кому верить. А здесь — ни буквы не разобрать, ни людей не понять. Разве вот сейчас, по дороге к профессору, к механизмам, к тому, что она хоть немного понимала, она чувствовала себя чуть увереннее. Техника — она же везде техника.

Академия Маготехники оказалась старым зданием из серого камня, с узкими стрельчатыми окнами и массивными дубовыми дверями, окованными железом. Внутри пахло сыростью, мелом и ещё чем-то кисловатым — может, реактивами, а может, просто запустением. Тоня вспомнила вокзал — там было шумно, многолюдно, пахло углём и потом. И здание совета — чинное, богатое, с кожаными креслами и запахом дорогого табака. А здесь чувствовалась настоящая рабочая атмосфера, без аристократического лоска, и это Тоне даже понравилось.

Она уже собралась искать, куда идти дальше, когда из-за угла вынырнул молодой человек в заляпанном лабораторном халате. Увидев Тоню, он остановился, вытаращил глаза, потом спохватился, поклонился, попутно утопив взгляд в Тонином декольте.