Ирин КаХр – Градиент эмоций (страница 3)

— А ты представь другое, — Лена подалась вперёд, её голос стал тише, убедительнее. — Ты три месяца спокойно работаешь над своим грантом. Не думаешь о том, где брать деньги на аренду. Не гадаешь, чем кормиться завтра. Доделываешь «Градиент эмоций», подаёшь заявку, получаешь грант, а потом — выставка. Настоящая. В галерее, где висят работы, которые ты показывала мне в журналах.

Юна молчала. Лена умела говорить убедительно, и в её словах была та простота, которая часто оказывалась правдой.

— А эти портреты, — продолжила подруга, — ну нарисуешь ты их. Пять штук. Подумаешь, биомасса в костюмах. Относись к этому как к тренингу. Как к возможности поэкспериментировать. В конце концов, он же не требует, чтобы они были красивыми. Он хочет эмоции.

— Легко тебе говорить, — вздохнула Юна. — Не твою совесть продавать.

— Совесть тут ни при чём, — отрезала Лена. — Совесть — это когда ты людей обманываешь или предаёшь. А тут — честная сделка. Ты — работу, он — крышу над головой. Всё по-честному.

Юна посмотрела на пустой контейнер, на остатки масла на дне. Гречка с котлетой сделали своё дело — мозг начал работать яснее, и страх немного отступил.

— Ладно, — сказала она. — Я сегодня схожу в его галерею. Посмотрю на него. Не на картины — я их и так знаю. На него. Пойму, можно ли ему верить.

— Правильно, — кивнула Лена. — Разведка перед боем.

* * *

Час спустя Юна стояла перед стеклянной витриной галереи в центре города. «Арт-Холл» занимал первый этаж старинного особняка, отреставрированного с любовью и деньгами. Фасад украшали лепные детали, которые сохранились ещё с дореволюционных времён, а огромные окна пропускали внутрь столько света, что витрины казались подсвеченными изнутри. Внутри горел мягкий, тёплый свет, и сквозь стекло были видны картины — большие, яркие, дорогие.

Она бывала здесь раньше. Год назад, когда только узнала о гранте, пришла посмотреть, что вообще выставляют в галереях, которые его спонсируют. Тогда она простояла здесь полдня, разглядывая работы, впитывая, учась. Теперь она шла не за этим. Ей нужно было понять, какой он, этот Максим Давыдов, — человек, который мог решить её судьбу одним словом.

Юна толкнула тяжёлую стеклянную дверь и шагнула внутрь. В лицо пахнуло теплом и тем особым воздухом, который бывает только в выставочных залах — чуть сухим, чуть пыльным, но чистым, как в операционной. Пол блестел, стены отливали белизной, и каждый шаг отдавался тихим эхом. Внутри было пусто. Только девушка-администратор за стойкой что-то печатала на компьютере. Увидев Юну, она улыбнулась — профессионально, вежливо.

— Здравствуйте. Вы к кому?

— Я… — Юна запнулась. — Мне нужен Максим Давыдов. Он здесь?

— Максим Сергеевич обычно появляется после обеда. Вы по записи?

— Нет. Я… он сказал заходить.

Администратор засомневалась, но Юна уже заметила в глубине галереи знакомую фигуру. Максим стоял у дальней стены, спиной к ней, и что-то рассматривал. Его силуэт выделялся на фоне белой стены — прямая спина, чуть наклонённая голова. Она пошла вперёд, оставляя за спиной растерянную девушку.

Максим услышал шаги, обернулся. Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, он выглядел почти домашним. На рукаве не было никакого пятна — видимо, пиджак он всё-таки снял и спрятал подальше. Он смотрел прямо на неё, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. В свете софитов его лицо казалось вылепленным из воска — гладким, безупречным, но в глазах теплилось что-то живое.

— Решили принять предложение? — спросил он, не повышая голоса.

Юна отступила на шаг, чувствуя себя нашкодившей школьницей.

— Я… я просто пришла посмотреть.

— На что? — уточнил он.

— На вас, — честно ответила она. — Я знаю ваши галереи. Я была здесь раньше. Картины я видела. А вас — нет. Хочу понять, кому собираюсь продавать свои кисти.

Максим чуть приподнял бровь. Это движение выглядело почти театральным.

— Продавать кисти? Звучит драматично.

— Я художница. Мы драматичные.

Он усмехнулся, посторонился, пропуская её в глубь галереи.

— Что ж, смотрите. Я не кусаюсь. Правда.

Юна прошла вперёд, но смотрела не на картины — на него. Он шёл рядом, не мешая, не отвлекая, но его присутствие чувствовалось кожей. Она заметила, как он останавливается у некоторых работ, как задерживает взгляд, как чуть заметно кивает, словно соглашаясь с чем-то. Его пальцы касались края рам, но не оставляли следов.

— Вы давно здесь бывали? — спросил он, когда они дошли до конца зала.

— Год назад. Я тогда только начала готовиться к гранту. Хотела понять, что здесь вообще выставляют.

— И поняли?

— Да. Что вы не берёте халтуру.

Он повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — неожиданное для такого холодного лица.

— Это комплимент?

— Это факт.

Они стояли друг напротив друга, и Юна вдруг осознала, что ей здесь спокойно. Странно, неуютно, но спокойно. В галерее пахло краской и деревом, и этот запах напоминал ей мастерскую, но был чище, стерильнее.

— Моя мать была художницей, — сказал Максим после паузы. — Самоучкой. Она рисовала всё, что видела, и ничего не приукрашивала. Люди говорили, что её портреты — как зеркала. В них видно то, что прячешь.

Юна молчала. Она слушала его голос — ровный, без надрыва, но в нём чувствовалась глубина, как в старом колодце.

— Она умерла, когда мне было двенадцать. Отец запер её мастерскую и велел забыть. Я забыл. Но когда увидел ваши работы на той выставке в «Прожекторе»…

— Вы видели мои работы? — перебила Юна.

— Да. Три картины. «Тишина», «Граница», «Точка опоры». Я тогда запомнил имя. А когда управляющий сказал, что в здании, которое идёт под снос, живёт художница по фамилии Вьюжина, я понял, что это судьба.

Юна смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Этот холодный, недосягаемый человек только что признался, что искал её. Не из-за долгов, не из-за пиджака, а потому что увидел в её работах то, что давно потерял. Внутри неё поднималось что-то тёплое, противоречивое — смесь злости на его вторжение и странной, незнакомой благодарности.

— Поэтому я хочу, чтобы вы написали портреты, — закончил Максим. — Не для бизнеса. Для себя. Чтобы понять, что я не разучился чувствовать.

— А партнёры? — спросила Юна тихо.

— Партнёры получат подарки. Это их не испортит.

Она смотрела на него долго, вглядываясь в его лицо, ища подвох. Но подвоха не было. Только усталость и что-то ещё, чему она не решалась дать название.

— Я согласна, — сказала она наконец. — Но с одним условием.

— С каким?

— Грант остаётся моим главным делом. Портреты — параллельно. Я не брошу эскизы ради ваших партнёров.

Максим улыбнулся — впервые по-настоящему, открыто.

— Договорились. Завтра в десять я приведу первого «экспоната». Будьте готовы.

Он протянул руку. Юна машинально пожала её — ладонь у него оказалась тёплой, сухой, вопреки ожиданиям. Пожатие было крепким, но не грубым.

— Значит, договорились? — спросил он.

— Договорились, — выдохнула она.

* * *

В мастерскую она вернулась ближе к вечеру. Скинула куртку, подошла к мольберту, где стоял большой холст с «Тревогой». Жёлтый проблеск на тёмно-синем фоне светился в лучах заката, проходящих сквозь мутное стекло. Она долго смотрела на него, на свои пальцы, испачканные в охре, и думала о том, что только что согласилась на сделку с человеком, которого ещё вчера считала врагом.

— Кажется, я согласилась, — сказала она холсту. — Надеюсь, я не ошиблась.

Холст молчал, но в его молчании не было осуждения. Только ожидание. Где-то в углу мастерской тикали часы, отмеряя время до завтрашнего дня.

ГЛАВА 3. Первый сеанс

Ночь прошла без сна. Юна ворочалась на раскладушке, смотрела, как лунный свет пробивается сквозь мутное окно, рисует на потолке причудливые узоры. Старые пружины жалобно скрипели при каждом движении, и этот звук казался ей насмешкой над её тревогой. В голове крутилось одно и то же: пять портретов, три месяца отсрочки, грант, который не ждёт. И человек, который сказал, что искал её. Она закрывала глаза, и перед ними вставало его лицо в полумраке галереи — спокойное, уверенное, с той странной улыбкой, которую она не могла расшифровать.

К утру она провалилась в тяжёлую дремоту, а проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Сердце подпрыгнуло к горлу, потом ухнуло вниз, оставив после себя холодок в животе. Она накинула свитер, сунула ноги в стоптанные кеды, поплелась открывать. На пороге стоял Максим. В тёмно-синем свитере, без пиджака, с пакетом в руке. Рядом с ним переминался с ноги на ногу мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто, с таким выражением лица, будто его привели на заклание. Пальто было тёмно-серым, почти чёрным, и пахло от него дорогой кожей и табаком.

— Юна, знакомьтесь, — Максим кивнул на спутника. — Александр Борисович, мой партнёр. Ваш первый герой.

Юна отступила, пропуская их внутрь. Мужчина вошёл, огляделся. Его взгляд скользнул по заваленному верстаку, по холстам, прислонённым к стенам, по пятнам краски на полу. Нос наморщился — то ли от запаха скипидара, то ли от вида творческого хаоса. Он шёл медленно, будто боялся испачкаться.

— Садитесь вон туда, — Юна указала на табуретку напротив мольберта.