Ирен Софи – Сердце, разбитое на двоих (страница 3)

Я кивнула. Язык не слушался. Он налил масло в ладонь, растёр, начал втирать в мои волосы. Прядь за прядью. От корней до самых кончиков. Я никогда не думала, что мытьё головы может быть эротичным. Это было… интимно. Страшно интимно.

– У тебя изумительные волосы, – тихо сказал он. – Чистое золото. Как нити лунного света.

Вода передо мной дрожала, отражая звёздный потолок. Синие розы покачивались, терлись о мои бёдра.

– Ты говоришь так, будто… – я запнулась. – Будто я тебе нравлюсь.

Губка замерла у меня на пояснице.

– Ты мне нравишься, – сказал он. – Но это не то слово.

– А какое?

Молчание.

– Ты – моя истинная, – ответил он наконец. – Это древнее слово. Оно означает, что наши души были созданы из одного пламени.

– Звучит как сказка.

– Да, – он снова начал водить губкой по моей коже. – Именно как сказка. Я сам не верил в неё. Считал поэтической метафорой, которой старые эльфы пугают молодых. «Не трать время на случайные связи, Лериан, ты можешь пропустить свою истинную». Я смеялся.

– А теперь?

– Я семьсот лет не тратил время на случайные связи. Потому что боялся пропустить тебя.

Я обернулась. Он сидел на ступени, по пояс в воде, рубашка прилипла к телу, волосы намокли и потемнели. Глаза – серебряные с золотыми искрами – смотрели на меня с такой отчаянной, неприкрытой надеждой, что у меня сжалось сердце.

– Ты меня не знаешь, – сказала я. – Я… я обычная. У меня кредит за учёбу, квартира в ипотеку и три седых волоса.

– Я знаю, – ответил он. – Я знаю, что у тебя аллергия на пыльцу берёзы. Что ты любишь солёное больше сладкого. Что ты плачешь, когда никто не видит, над фильмами, где собаки умирают. Что ты ненавидишь своё имя, потому что в школе тебя дразнили «Дыня». Что ты носишь бежевое бельё, потому что считаешь, что недостойна красивого.

Я замерла.

– Откуда…

– Твоя душа, – он коснулся пальцем моей груди, туда, где под кожей билось сердце. – Она говорит со мной. С первой секунды, как я увидел тебя в том переулке. Она кричала так громко, что я оглох на несколько мгновений. – Он убрал руку. – Прости. Я не должен был…

– Нет, – перебила я. – Не извиняйся. – Я сама не знала, что говорю. Слова вырывались сами. – Я… я не понимаю, что происходит. Я не верю в истинных, в души, в сказки. Я не верю, что можно любить человека, не зная его. Но когда ты касаешься меня…

Я замолчала. Он ждал.

– Когда ты касаешься меня, у меня внутри всё замирает. А потом взрывается. И я не знаю, что это. Что-то, чего у меня никогда не было.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моей щеки. Кончиками пальцев. Едва-едва. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Как низ живота сжался в тугой узел.

– Ты не должна ничего чувствовать ко мне, – сказал он. – Ты напугана. Ты потеряна. Ты имеешь право ненавидеть меня за то, что вырвал тебя из твоего мира.

– Я не ненавижу, – прошептала я.

– Тогда что ты чувствуешь?

Я смотрела в его глаза. Серебро, золото, бесконечность.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Но я хочу понять.

Лериан улыбнулся. Той улыбкой, которой он улыбнулся впервые – тихой, почти счастливой.

– Этого достаточно, – сказал он. – Большего я не прошу.

Он помог мне выйти из воды. Завернул в полотенце – огромное, пушистое, пахнущее лавандой. Повёл куда-то вглубь дома, придерживая за локоть. Я оставляла мокрые следы на тёплом деревянном полу. Комната, в которую мы пришли, оказалась спальней.

Я поняла это не сразу – слишком много здесь было книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на полу, громоздились башнями на подоконниках. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением. Новые, с обложками, расшитыми бисером. Совсем крошечные, размером с ладонь. И огромные фолианты, которые не умещались на полках и лежали на специальных подставках.

– Ты живёшь в библиотеке, – сказала я.

– Я поэт, – ответил он. – Книги – мои дети.

Посреди этой книжной вселенной стояла кровать. Огромная, низкая, застеленная белым бельем. На подушках лежали свежие лепестки – белые, розовые, синие. Кто-то рассыпал их здесь минуту назад? Или они падали с потолка, усыпанного звёздами?

– Отдыхай, – Лериан отпустил мой локоть. – Завтра поговорим.

– Ты уходишь?

– Я буду рядом. В соседней комнате. Если что-то понадобится – позови.

Он развернулся, чтобы уйти.

– Лериан.

Он замер.

– Останься, – сказала я.

Не знаю, откуда взялись эти слова. Я не планировала их говорить. Я вообще не понимала, что делаю. Но когда он повернулся и посмотрел на меня – снова с той отчаянной, обнажённой надеждой, – я поняла: я не хочу оставаться одна. Не после этого переулка, этих рук, этой воды, пахнущей столетними розами.

– Просто посиди со мной, – попросила я. – Пожалуйста.

Он сел на край кровати.

Я легла, укрылась одеялом до подбородка. Смотрела на звёздный потолок, на движущиеся созвездия, на падающие искры, застывшие в вечном полёте.

– Какой у тебя любимый цвет? – спросила я.

– Синий, – ответил он. – Как твои глаза, когда ты сердишься.

– Я не сержусь.

– Нет. Сейчас они зелёные.

Я улыбнулась.

– Какое у тебя любимое блюдо?

– Фисташковое мороженое.

– Серьёзно? Эльфы едят мороженое?

– Мы называем его «замороженные слёзы небесной козы». Но да, это мороженое.

Я засмеялась.

– У тебя есть семья? – спросила я.

– Была. Мать умерла от тоски, когда отца убили на войне. Это было пятьсот лет назад.

– Мне жаль.

– Не надо. Она счастлива там, где сейчас. Я чувствую.

– А друзья?

– Поэты, писатели. Мы встречаемся раз в столетие, читаем друг другу и пьём вино. Потом расходимся и не видимся ещё сто лет. Это удобно.

– Не скучно?

– Нет, – он посмотрел на меня. – Я ждал тебя.

– Перестань так говорить.