Ирен Адлен – Нежные чувства (страница 2)

Она посмотрела на Яну. Та сердилась.

— Яна, на что ты сейчас обиделась?

— На кошку.

— И что она тебе сделала?

— Могнула, — ответила Яна и под пристальным взглядом отца закатила глаза.

Кристина наклонилась к кастрюле, и тепло пара на мгновение коснулось её лица. Она осторожно взяла ложку — ручка была тёплой от плиты — и положила на Янину тарелку пару ложек овощного рагу. Сделала это неторопливо, словно проверяя, не слишком ли много, не слишком ли мало.

— Мааам, мне чуть-чуть. В школе подруги угощали вкусняшками.

— Аппетит приходит во время еды, попробуй, — усмехнулась она и поймала Янин взгляд. Та помедлила, но улыбнулась в ответ.

Рудольф не участвовал и не слышал их или сделал вид, что не слышал. Он был слишком занят своим чаем. Разговор о переменах вновь был отложен.

Столовая постепенно наполнялась мягким золотистым светом от лампы над столом, и тени от тарелок ложились на скатерть тонкими, почти акварельными мазками. На стене висела картина с красивым и нестандартным видом на Эйфелеву башню — подарок самой себе — и каждый вечер Кристина ловила себя на том, что смотрит именно туда, в воображаемое пространство, где казалось легче дышать.

Воцарила тишина, нарушаемая только звоном ложки Рудольфа, размешивающего сахар в кружке "Папа всегда прав" и задумчивым молчанием Яночки. Ничего не менялось. Даже воздух осторожно обходит углы мебели, чтобы не тревожить их рутинного спокойствия. Кристина голосом включила музыку — тихую, почти прозрачную — будто хотела чем-то заполнить растущую пустоту.

Когда ужин закончился, тарелки переместились в машину, а крошки в ведро — Кристина зашла в спальню и села на мягкий пух перед туалетным столиком, как у куклы. Только очень уставшей.

Она уставала, да. Но это было половиной или даже меньше частью ее беды. Она скучала. Скучала по свободе и беззаботности. Был вечер августа, время когда особенно сильно хотелось возвращаться домой позже обычного, чтобы вдоволь насладиться комфортным не жарким летом, когда солнце светит мягче, а воздух наполнен запахами яблок и цветочного меда. Хотелось гулять вдвоем по сумрачным улицам, теплым от нагретого за день асфальта и бетона и непременно забрести в бар, подсвеченный огнями. Болтать, смеяться и может даже пробовать сочинять стихи.

Нет, не сможет она втолковать Рудольфу, что она устала, что по горло сыта этой ролью мамы, ставшей законом их отношений, этой ролью, которая ему дарит нужный статус, а для нее оборачивается одиночеством.

Не сможет Кристина сказать ему, что порой чувствует себя одной из тех злобных мегер, которых он так ненавидит.

В дверь спальни постучали.

Кристина резко выпрямила спину и обхватила себя руками. Стук был тихим, вежливым. Рудольф всегда стучал.

— Да, — ее голос прозвучал глуше, чем она ожидала.

Дверь приоткрылась. В щели показалась рука, а затем и лицо Рудольфа. Он уже в домашнем. Спокойный и приятно пахнущий.

— Ты скоро? — спросил он. Вопрос был частью того же регламента, что и утреннее "Как прошел день?". Он не приглашал к разговору, он просто проверял статус выполнения вечернего расписания.

— Сейчас, — ответила Кристина, глядя на свое отражение в зеркале туалетного столика. «Кукла. Уставшая».

— Во сколько у Яны отбой? Уже поздно. Напомню ей о времени.

Она кивнула. Муж закрыл дверь так же тихо, как и открыл. Ни малейшего любопытства, ни тени вопроса о том, почему она сидит одна в полумраке спальни вместо того, чтобы быть с семьей.

Кристина сжала пальцы на мягком пуфе. "Злобная мегера", — иронично подумала она о себе. Усмехнулась — немного, почти незаметно. Эта ирония была не щитом, не маской, а чем-то вроде внутреннего жеста поддержки. Позволяла ей сохранить равновесие — мягко, без обид, без разрушения.

Рудольф терпеть не мог скандалы, эмоции, любые движения вне рамок "жизнеприятия". А она сейчас ясно ощущала, как внутри поднимается плотная, тягучая волна раздражения – не бурная, а вязкая, будто теплящаяся где-то под ребрами и медленно подступающая к горлу.

Она хотела поговорить с ним пустяках — о запахе яблок в вечернем воздухе, о барах с огнями, о свободе, по которой скучала почти физически. О том, что ей не хватает не времени, а живого отклика — легкого, мгновенного, как искра в разговоре.

Но Кристина знала: стоит ей произнести это вслух — и Рудольф услышит не смысл, а очередной “эмоциональный всплеск”.

«Но это же мой выбор. Я же сама хотела семью. Хотела детей. Значит я делаю что то не то. Или не то чувствую». Она улыбнулась своему отражению — улыбкой из тех, что скрывают больше, чем показывают.

Она встала, переоделась в шелковую рубашку и вышла из спальни.

Нужно проследить, чтобы Яна действительно легла пораньше.

Хотя Кристина уже начинала замечать: дочь, как и она, научилась выдавать нужные ответы правильным голосом — и прятать в тишине всё остальное.

Каждый из них говорил — но никто не слушал.

Глава вторая. Тарелка и пижама

Квартира родителей Кристины, куда они старались приезжать каждый четверг, была воплощением ушедшей эпохи. Просторная, с анфиладой дверей, подоконниками-диванами под высокими окнами, библиотекой, занимавшей всю стену до потолка в три места, и величественным камином, который, казалось, никогда не зажигали. В ней еще ощущался дух былого величия, но блеск этот был утрачен, как молодость, о которой напоминают лишь старые фотографии на стенах в пожелтевших рамках. Коричневые портьеры были подкрашены из-за утраты былой яркости, отчего цвет лег неровно; полированная мебель хранила память о бесчисленных царапинах, а паркет скрипел и отчаянно нуждался в руке мастера. Все выглядело мило, трогательно и немного грустно.

Тем не менее это была одна из самых гостеприимных квартир университетского дома. Здесь не искали роскоши, ценили покой и живость ума, приятные беседы и редкие откровения. Многие стремились заглянуть на рюмку чая к хозяину-профессору, человеку, который умел слушать так же хорошо, как и говорить. И хранить секреты.

Здесь часто звучала классика – негромко, из старого проигрывателя, заедающего и портящего пластинки. На смену ему пришел проигрыватель более современный, но неизменно настроенный на классическую волну. Музыка в своей строгой и гармоничной форме передавала широкий спектр чувств, которые хозяева и их гости предпочитали не выражать вслух. Она была идеальным фоном для их сдержанной жизни, для элегантного молчания и невысказанных сожалений, витающих в воздухе вместе с запахом старых книг и бергамотового чая. Здесь все было предсказуемо и понятно, как соната Моцарта, и это спокойствие, застывшее между несменными страницами отрывного календаря и звуками вальса, одновременно манило и отталкивало Кристину. Она чувствовала: собственная жизнь давно перестала быть этой выверенной музыкой.

Отец встречал их в холле. Время словно не имело над ним власти, оно лишь оттачивало его лучшие качества. Опрятность, наряду со спокойствием, невозмутимостью и безупречным воспитанием, была той его добродетелью, которую отмечали все, от студентов до старых коллег. Он был из тех людей, которые даже в домашней обстановке сохраняют достоинство. Таким он и предстал сейчас: в идеально выглаженном хлопковом домашнем костюме. Он улыбался как человек, чувствующий себя абсолютным хозяином семейного очага. И огонь в этом очаге горел ярко и ровно, потому что именно он, профессор, мастерски поддерживал его, знал меру дров и силу тяги. Он не без основания, что его знания и есть та сила, что поддерживает пламя, хотя на деле все чаще находился около огня, рекомендуя другим выполнение догм, смысл которых уже терял опору.

Он обнял Яну, поздоровался крепко за руку с Рудольфом и мимолетно поцеловал Кристину в щеку. В его движениях не было суеты, только уверенность в том, что жизнь — это устоявшийся порядок вещей, прекрасный в своей предсказуемости. Он был хозяином пространства, его центром, таким же надежным и незыблемым, как старинный камин, который уже не так хорошо грел, но продолжал занимать почетное место в гостиной.

Все расположились за большим столом.

Ужин начался в атмосфере той обманчивой домашней непринужденности, за которой скрывался классический сценарий. Казалось, время остановилось, чтобы заставить ее дольше терпеть эту безупречную гармонию: мерный гул общей беседы и звуки музыки, вторящие тонкому стуку серебра по тарелкам.

Кристина украдкой бросала взгляды на Яну. Она не понимала, как ее вечно спешащая куда-то дочь могла выдерживать это затянувшееся благополучие. Яна даже отложила в сторону телефон — случай небывалый. Она оживленно участвовала в беседе, ловя каждый жест бабушки и почти интуитивно вплетаясь в ее размеренную манеру речи. Дочь каким-то чудом сворачивалась калачиком в этом ожидаемом уюте, принимая его правила как фон.

Остальным тоже было по-настоящему весело; лишь Кристине дышалось поверхностно от бесконечной скуки. Она выскользнула за двери гостиной сразу после горячего, поданного на традиционных изумрудно-белых тарелках.

Она привычным движением открыла распашные двери и шагнула в свою комнату, где теперь безраздельно властвовала мама. Здесь уже давно не было стола перед окном, у кровати появилось кресло, в шкафу лежали уже не ее вещи, а в воздухе стоял чужой аромат. И всё же полумрак был прежним — густым и покорным. Чуть прикрыв глаза, Кристина ощущала мимолетное дежавю. Почувствовала себя той девочкой, которой была много лет назад. Она даже представляла, как могла бы удивить себя, рассказав о будущем. Но зачем огорчать этого милого ребенка? В этих стенах она много во что верила, и это было, пожалуй, единственное, что имело значение. Ее личный кокон тепла как будто существовал словно сам по себе, отдельно от правил и чувства долга, ради которых она неделю за неделей возвращалась в этот дом.