Ирен Адлен – Нежные чувства (страница 1)

Нежные чувства

Глава первая. Ощущение ушедшего лета

Подняв взгляд на зеркало, Кристина всмотрелась в свое отражение. С каким-то полурассеянным спокойствием отметила гладкость кожи, правильную форму губ, тонкий аристократический овал лица и легкий загар на нем, который доступен тем, кто не коротает день в помещении.

Она была красива.

И без напряжения, с ловкостью фотографа, ловила удачный ракурс во всех глянцевых поверхностях. Кристина подошла ближе к зеркалу, склонив голову набок. Нет, ей не двадцать пять и даже не тридцать. Ей уже сорок, и это проступало в легкой сеточке у глаз и чуть усталой линии губ. Нередко, даже чувствуя себя уверенно, она ловила свой настороженный взгляд по-кукольному больших, но как будто пустых и грустных глаз — и она одновременно узнавала и не узнавала его .

Рудольф вернется к семи, забрав по пути Яну. Сейчас пять — значит впереди бесконечность свободного времени. Достаточно, чтобы вытянуться на диване, закрыть глаза и не думать ни о чем.

Дать себе передышку.

Дать паузу в круговерти многозадачности.

Но что же она так напряженно, до изнеможения делала целый день, если ей необходим отдых от даже от своих мыслей?

Ей была хорошо знакома эта беспокойная апатия, когда пытаешься выстроить разные несвязанные дела и задачи в один логический ряд, но с печальным изяществом понимаешь, что не справляешься. Машинально пробуешь вновь и вновь расставлять приоритеты, но итог один — прекрасные, неизбежные опоздания, промахи и разъедающее чувство вины.

Кристина вошла в гостиную и остановилась, залюбовавшись мимолетной красотой: лучи вечернего солнца скользнули по бежевой стене. Она улыбнулась — в памяти всплыло воспоминание.

Двадцать лет назад.

Она с другом провела замечательные выходные на даче ее родителей за городом. Вечером, перед отъездом, они сидели в машине, смеялись, а заходящее солнце играло мерцающими искрами на темных, слегка удлиненных волосах друга. Смешные завитки на концах разлетались от каждого дуновения. Кристина подтрунивала над другом детства, называя “златовлаской» и театрально разыгрывая зависть: ее в то время короткие волосы постоянно секлись и не держали прическу. Машина резко сдала назад, Кристину слегка дернуло на сиденье. Она прищурила и бросила прощальный взгляд на затухающее на горизонте солнце. И в этот момент ее окатило волной счастья. Ей двадцать. Рядом с ней — потрясающее люди: добрые, красивые душой и телом, любящие и любимые.

Она спрашивала себя: ”Неужели это я такая счастливая? Чем же я заслужила все это?” И в следующее мгновение находила ответ: «Да, все это происходит на самом деле, со мной, все действительно хорошо! И пусть будет так и дальше!» И, желая скрыть широкую улыбку, она закрыла глаза и подставила лицо свежему вечернему ветерку, врывающемуся сквозь открытые окна машины.

Она была счастлива в моменте, казалось, что весь мир заключает ее в теплые материнские объятия, окутывает заботой. В те объятия, о которых мечтает каждый ребенок, но получают лишь единицы. В те объятия, которые становятся опорой и неугасимым костром тепла, помогающим выстоять среди жизненных бурь. Это ощущение оставалась в сердце Кристины запечатанным на будущее кусочком счастья.

Разумеется она и после бывала счастлива с другими или благодаря другим, но ни разу — именно таким полным счастьем, которое ни с чем несравнимо и ничем не омрачено.

Со временем это воспоминание перестало радовать — превратилось лишь в напоминание о нарушенном обещании..

Вечером, после ужина, она вновь заведет разговор с мужем о необходимых переменах. Об этих неуловимых, таких дорогих для нее ощущениях и ускользающей теплоте. Рудольф ожидаемо пожмет плечами, с привычной точностью добавит сахар в чай, громко размешает и с обезоруживающей прямотой скажет, что она все придумывает и вообще, жизнь есть жизнь: помучился и умер.

Конечно, он будет считать, что шутит, но от этого в душе Кристины станет еще мрачнее. Классическая сцена.

Она сожмет пальцами салфетку — тишину гостиной нарушит ее единственный протест: жалобное шуршание льна. И так каждый раз.

Предсказуемо. Ничего не меняется.

И Кристину начнут терзать сомнения: вдруг она и правда все выдумывает, эдакая героиня бульварного романа, ждет какого-то нереального счастья, и упускает важное — то, что рядом, самоуверенно рушит все своими руками.

Ее муж со свойственной ему легкой отстраненностью в отношениях тем не менее отличался неистребимым и по-мужски крепким жизнелюбием или, что точнее, жизнепринятием. В глубине души он был всем доволен: существованием на свете, размеренной карьерой в научной сфере, аккуратно выстроенной семьей, редкими моментами отдыха, даже этим удивительно крепко заваренным чаем с кружке «Папа всегда прав». Кристина так не могла. Увы, ее способности к столь совершенному спокойствию иссякли. Больше не могла.

В семь вечера приехал муж и дочь. Встречая их в гостиной и видя улыбающиеся лица, вслушиваясь в шутливый разговор, Кристина в который раз покорно подумала, что, видимо, это ее судьба и что она их любит, вопреки всему. И она любит его.

— О, черное платье? Вечер во французском стиле? Шарман? — Рудольф улыбнулся, но улыбка коснулась лишь уголков губ, не затронув глаз.

Он легким, привычным жестом притянул ее к себе, коснувшись талии. Мягкий трикотаж платья послушно пропустил мимолетное тепло его руки к коже. Это прикосновение могло бы обещать разгадку тайны, которую хранило в себе это струящееся черное одеяние, но не станет: она понимала, что его мысли уже далеко. Там, где кончалась тишина этой комнаты и начиналась суета дня. От него пахло древесным парфюмом - его любимым ароматом — пахло историей и лесом, смешанным с терпким духом бензина и постоянным, неуловимым присутствием его смартфона.

— Как твой день? — спросил Рудольф.

За двенадцать лет брака он никогда не забывал задать этот вопрос. Это был его ритуал, отточенный, безупречный акт внимания, включенный в легкомысленный и строгий регламент их совместной жизни. Даже когда она отвечала «все плохо», «я устала», «был ужасный день», его действия не менялись. Стабильность, которую так ценят в браке, — печальную и элегантную, похожую на несмолкающую музыку в пустом баре.

— Все хорошо, как всегда, — соврала Кристина с обезоруживающей легкостью. — Проголодались?

— Я к себе, — буркнула дочь, едва небрежно сбросив кеды и сине-бежевый бомбер с символом школьной команды.

Нарочитая небрежность и это резкое "буркнула" были её защитой, её способом сказать: "Я уже взрослая, у меня свой мир, я справлюсь сама". Она как современный подросток почти не снимала наушники, за плотным звуком которых прятала свое тепло и уже не горела желаниемделиться впечатлениями с родителями — слишком часто её рассказы оставались неуслышанными.

Она была самодостаточной, но не холодной. Ее теплота и эмоциональность теперь принадлежали больше ее друзьям и ее увлечениям — туда, где ее слушали внимательнее. Она создала свой мир из музыки, друзей и командных символов, но где-то глубоко внутри не переставала ждать того внимания от родителей, которого ей не хватало.

Рудольф мягко отодвинул с прохода Кристину и проскользнул в столовую. Он всегда так делал, едва приобнимая ее за талию, скорее для соблюдения ритуала, чем для искреннего проявления чувств, не задерживаясь на ней ни взглядом, ни стремясь подольше удержать в объятиях.

В столовой уже был накрыт легкий ужин. Как всегдальняная скатерть создавала домашний уют, напоминала, что они все еще семья. Небольшой букет цветов и приборы на троих - идеальный ужин посреди недели. Кристина прошла следом за мужем и остановилась у шкафа. Она уже десятый раз складывала льняную салфетку, но каждый раз складка всё равно уходила в сторону. Она хотела что-то спросить, но в дверном проеме показалась Яна. Ей всего одиннадцать, но она уже переняла манеру Рудольфа — задавать вопросы, не особо вслушиваясь в ответы, и приправлять их легкой, обезоруживающей иронией. Она подошла ближе к маме, взглянув на нее сосредоточенно и требовательно.

— Мам, а завтра у нас по расписанию поездка к бабушке? Или у этого пункта появился новый статус? Мы же вроде как договаривались.

— Думаю, да, поедем, Яночка. Но лучше уточни у папы, — Кристина механически погладила дочь по голове, глядя куда-то сквозь нее, на луч солнца, который уже почти исчез со стены.

— А он сказал спросить у тебя!

Яна, почувствовав привычную мамину отстраненность, с раздражением хмыкнула и плюхнулась на стул. В следующее мгновение ее внимание захватил смартфон.

Рудольф сидел за столом, так же листая новости в чатах.

— Пап! — громко заявила Яна, не отрываясь от экрана. — Так мы завтра едем к бабушке? Мама сказала спросить у тебя.

Он выключил экран смартфона, перевернул его экраном вниз и аккуратно положил его возле тарелки. Встал и слегка кивнул, наливая чай из небольшого белого чайника, такого лёгкого и удобного, что даже Яна могла управиться с ним одной рукой.

— Потом решим. Сейчас поужинаем. Убери телефон.

Яна сползла на стуле, театрально вздохнула и добавила с интонацией уставшего взрослого.

— Ваше вечное «потом решим», значит “никогда".

Кристина все еще стояла у шкафа, опираясь на деревянную столешницу, за её спиной мерно тикали кухонные часы, отражаясь в стекле дверцы духового шкафа. Аромат ужина — легкий, ненавязчивый, почти прозрачный — разливался по комнате.