Ирада Берг – Петрикор (страница 40)

У нас с Тристаном ничего не осталось от той божественной тишины: все скатилось до уровня «параллельных жизней» – никто никому не мешает… Порой хочется кричать. Кричать, чтобы он услышал: поговори со мной, посмотри на меня… Посмотри и увидь. Я стала незаметна, как картина Моне в доме. Восторгаешься тем, что она есть, но привыкаешь, все равно привыкаешь… Все случилось несколько лет назад.

Начинает звучать танго. Появляется молодой тангеро, танцует вокруг Изольды.

Изольда. Проснулась однажды, за окном шел дождь. Банально… Вдруг поняла, что у меня не было близости с Тристаном уже несколько лет. Он больше не прикасался ко мне. Совсем. И мы ни разу не говорили об этом. Я перестала чувствовать себя живой. Знаете, у меня было ощущение, что я ношу чужое тело. Высохшее дерево.

Магда. Я понимаю вас. Мы тактильные, может быть, и биороботы, но тактильные. Скорее даже животные, которым нужно, чтобы их гладили, и желательно по шерстке. И никуда без этой нижней чакры. А любить себя нас не научили. Ну как же – вместо признания своей уникальности, уязвленное самолюбие и эгоизм. Да… Я вас понимаю.

Изольда танцует с тангеро.

Изольда. Так захотелось снова желать мужчину, захотелось этого ощущения невесомости, легкости. Чтобы он восторгался мной, чтобы мое тело оживало под прикосновением мужских рук. И я… Да, я сошла с ума… Знаете, я стала встречаться со своим студентом. Ему было двадцать семь, он пригласил меня на свидание, и я не смогла сопротивляться. Он хотел меня, и я снова жила. Я перестала быть тенью своего гениального мужа. Вы меня осуждаете?

Магда. Ну что вы. Я давно никого не осуждаю ни как психолог, ни как человек, и уже тем более ни как женщина. Иногда женщина встает на первое место, и тогда я забываю, что я психолог. Да, я тоже женщина. Вы мне еще доверяете? (Улыбается.)

Изольда. Говорила, что иду «встречаться с подругами», а сама надевала чулки, красила губы и шла на свидание к моему студенту… А Тристан ни о чем не спрашивал. Знаете почему? Ему так было удобно. И мне было удобно. Чулки потом выкидывала. Скорее даже для себя, чтобы забыть об этом, как о сне. Чтобы совсем не расплавиться в этой нежности и сохранить хоть минимальную связь с реальностью. И даже уже не корила себя за это. Наоборот, думала о том, что это укрепляет наш брак… Знаете, обязательно нужно написать продолжение ко всем классическим рыцарским романам! «Тристан и Изольда – история отношений. Тридцать лет спустя». Чтобы снизить восторженный пафос! И еще избавиться от грубо навязанного нам извне комплекса вины… Здесь и сейчас – вот то единственное, что действительно имеет значение. Кстати, как вам мое платье – не слишком откровенное? Только вчера купила…

Магда. Сегодня вы тоже в чулках?

Изольда. Да, мы встречаемся после нашего сеанса. У вас я выговариваюсь, с ним забываюсь. Два удовольствия в один день – полный разврат.

Изольда обнимается с тангеро. Они уходят.

Магда ставит стулья рядом. Садится в центре.

Выходит оперная певица. Она исполняет арию МАГДЫ Höndel – Alcina – Ah! Mio cor! Schernito sei.

Магда. Игра… Все – игра… Суждено ли встретиться двум таким разным женщинам в пространстве множества вариантов, уготованных нам? Возможно… Но определенно на такой вопрос ответить нельзя! Как и на тот – зачем им встречаться? Мне самой захотелось разыграть подобную сцену. Или кто-то уже заранее спланировал все, выбрав меня в качестве простого исполнителя? А возможно, я сама и подстроила встречу… Но мне не жалко ни одной из них!

Продолжение арии.

Магда. Все думают о себе, только о себе! Я просто захотела помочь Тристану сделать выбор. (Громко.) Помочь Тристану сделать выбор… Выбор! (Смеется.)

Магда уходит вместе с певицей.

На экране высвечивается: «das Meeting» (встреча).

Голос Тристана. Измена… Самой природой заложена тяга к новым ощущениям! Вы, женщины, сами же ее и провоцируете! И еще… Измена для мужчины – никакая не симфония, не сочинение прекрасной прелюдии! А всего лишь поиск секса… разнообразия… Но не любви! Мужчина по своей природе охотник, он преследует жертву. Мужчин тянет к самоутверждению собственного бездонного самолюбия. Хочется объять необъятное! А еще утвердиться в роли доминирующего самца. Я не знаю… Не знаю. Или мне просто хочется с кем-то поговорить? И услышать, что меня все еще ценят. Я хочу быть ценным… ценным!..

На экране видеоряд – оркестр на сцене настраивает инструменты. Постепенно гаснет свет, и через какое-то время высвечивается оркестр.

Изольда и Крис садятся на два передних стула рядом.

Изольда. Добрый вечер!

Крис. Добрый… (В сторону.) Бли-и-ин! Только ее еще здесь не хватало! Это же она. Я видела фотографию у Тристана.

Изольда: У вас есть программка? Не успела купить…

Крис (в сторону). И тут хочет, чтобы все сделали за нее!

Изольда. Что вы сказали?

Крис. Ничего. Вот программка, возьмите…

Изольда (изучает программку, потом внимательно смотрит на Крис). Сегодня играют Бетховена. Девятая симфония.

Крис. Мне не особо интересно, что там написано. Честно говоря, не очень-то и люблю классическую музыку. Удивляетесь? Ну да… Говорить правду не принято и неприлично. Что вы так смотрите на меня? Я никого не убила, просто не люблю классическую музыку. Имею полное право… Это моя гражданская позиция. От нее становится нестерпимо скучно. Да еще и грустно вдобавок. Терпеть не могу, когда на душе тоскливо, – не вижу в этом никакого смысла!

Изольда. Вот как? А зачем же вы тогда пришли? Мы не встречались раньше? Ваше лицо кажется мне знакомым.

Крис. Кто-то прислал мне приглашение. Стало любопытно. Я вообще очень любопытная.

Изольда. Да? Как интересно. Мне тоже прислали приглашение. Только, в отличие от вас, я люблю классическую музыку. Знаете, мне кажется, что Девятая симфония – одно из самых прекрасных произведений, созданных когда-либо человечеством.

Крис. Это вы так решили?

Изольда. Ну, почему же я? Так думают многие люди, любящие классическую музыку, – все те, кто ей живут! Не знаю, что еще тут можно сказать…

Крис. А мне не нравится Бетховен. Я люблю Билли Айлиш.

Изольда. Я тоже слушаю Билли Айлиш.

Крис. Вау! Мне так нравятся образованные и молодящиеся женщины. Только вы не обижайтесь.

Изольда. Обижаются только неуверенные в себе женщины или безмозглые. (В сторону.) Как можно не любить Бетховена?! Разве что при какой-то сильной внутренней ущербности, думаю!

Крис. Вы серьезно считаете, что интеллект женщины имеет значение для мужчины?

Изольда. А вы всерьез считаете, что нет?

Крис. Он вам помог?

Звуки настройки музыкантов усиливаются. Затем наступает тишина. В зале филармонии на экране гаснет свет.

Камера высвечивает лицо Изольды.

Изольда. Раньше я чувствовала себя счастливой именно под эту музыку, но оставаться в прошлом – счастливой или влюбленной, что, в сущности, одно и то же, – печально… Был такой римский государственный деятель, философ Боэций. Впрочем, они все в римской империи считались философами. Так вот он утверждал, что самое большое наказание – иметь счастье в прошлом. Ты его придумываешь – то, чего, возможно, даже и не случалось никогда!

Крис. Что толку цитировать когда-то известных людей, раз они давно умерли? Какое отношение они имеют сейчас к моей жизни? (В сторону.) Теперь понимаю, почему Тристан так хотел меня. А что ему еще остается: с такой занудной бабой…

Изольда пересаживается на другой стул, на экране высвечивается аскетичная комната психотерапевта. Изольда с сожалением покидает свою позицию взгляда со стороны, садится в свое кресло.

Изольда. Мне часто хотелось убежать, улететь, уехать куда-нибудь очень далеко от той моей жизни! И от мужа, прежде чем начну его ненавидеть, – впрочем, так же как и он меня. Знаете, какая все-таки жестокость, когда дают столько любви и нежности, а ты даже не в состоянии задержать, отложить депозитом в банк накопленные эмоции. А потом по капле из тебя, как из граната, начинают выжимать сок. Я просыпалась и засыпала с мыслью ускользающего уважения к себе и к нему – ощущая постепенно наступающую пустоту, неумолимо проникающую в тебя посреди безучастной тишины.

Все ощущалось совсем не так. Да и он казался другим. Конечно, Тристан оставался прежним… (Смеется.) Но меня не покидало чувство, что меня обманули: лишили мечты, фантазии, надежды! Его жесты вдруг начали казаться другими – чужими, грубыми, лишенными прежней деликатности.

Я готовила обед, передвигаясь по кухне, словно ночной мотылек в поиске света, теряющий пыльцу с крыльев от лишних бесполезных движений. И вот уже на крыльях все истерто: летать теперь стало невозможно! В мыслях я часто уже собирала чемодан, но складывала туда не все эти наряды, которые привозил Тристан из своих заграничных командировок. Я складывала в него платье, которое сшила мне подруга, – с большими пышными рукавами из легкого шелка. Подруга с детства любила шить, и отец подарил ей швейную машинку. А Соня, так ее звали, скроила тогда по моей просьбе удивительное платье: настоящее дуновение ветра, тайную фантазию Афродиты. Она считала меня красивой! Хотя я тоже считала себя красивой – да и до сих пор считаю. Но теперь добавляю при этом: «Не знаю только зачем – для моего-то возраста!..» Почему так говорю? Разве у красоты бывает возраст? Она ведь, как и настоящая любовь, вечна. Вы верите в такое? Я – да! И с возрастом… Ну, зачем вот опять так сказала? Но ничего не попишешь: по прошествии определенного времени тема про возраст как-то сама по себе постоянно вырывается наружу: как запретная мысль, что тщетно пытаешься все время отогнать! Так вот и сейчас – именно с возрастом! – я верю в это еще больше. Хотя, возможно, самым наглым образом вру, и прежде всего – себе. Ни хрена я в собственную неотразимую красоту больше не верю. И в вечную любовь тоже. Встаю утром, и мысль о том, что все уже позади навязчиво повторяется, не могу от нее отделаться. А потом начинаю прямо с каким-то мазохизмом рассматривать каждую морщинку, так придирчиво, внимательно, словно рассматриваю картину голландцев. Думаю, стареть красивой женщине намного сложнее: она привыкла к восхищению и ждет тому подтверждения. А заинтересованных взглядов и восторженных комплиментов становится все меньше и меньше! И не дай бог завести «Инстаграм»[57] – самый верный путь по дороге к психотерапевту и тихому приему алкоголя в целях улучшения настроения.