Ирада Берг – Петрикор (страница 14)

– Может быть, и так, но есть и другие качества, отличающие русских.

– Какие же?

– Доброта.

– Не буду спорить. Пусть будет по-вашему. Люди – везде люди. Разные. А сами вы откуда? Вы хорошо говорите по-русски.

– Я из Сербии. Знаете такой город – Белград?

– Да, конечно. Он после разделения Югославии стал столицей Сербии. Говорят, красивый город. Сам я не был.

– Красивый. Только жить там сложно.

– Жить везде не просто.

– Возможно, но гораздо приятнее, когда есть выбор и не приходится выживать.

– Да, конечно. Только я думаю, что принцип выживания не что иное, как метафора нашей жизни. Вне зависимости оттого, где мы живем. Так вы покинули родной город в поисках красивой жизни?

– Можно сказать и так. А что?

– Да нет, ничего. Жизнь вообще непредсказуема.

Сергей был родом из Воронежа. Люди там, в отличие от жителей Санкт-Петербурга и Москвы, намного более открытые и наивные – так он полагал. После двадцати лет жизни в Петербурге Сергей мог позволить себе эти сравнения. Бесхитростные – вот, пожалуй, правильный эпитет, точный. Люди могут стремиться к лучшей жизни, получать образование, развиваться, но нельзя уйти от своей сути.

И хотя это стало уже далеким прошлым, он отчетливо помнил все нюансы, связанные с той, чей взгляд сейчас напомнили ему голубые глаза сидящей напротив девушки.

Мать воспитывала их с братом одна и работала медсестрой в две смены, пытаясь обеспечить сыновей. Сережа, от природы спокойный (и даже «неэмоциональный», как о нем отзывалась классная руководительница), тихо мечтал вырваться из окружающей нищеты. Сбежать навсегда от мутного бульона – мать приносила его каждый раз из больницы вместе с кислым картофельным пюре. Хотелось сбросить с себя стоптанные, с заломами ботинки и штопанные на пятках носки, что вечно торчали из-под коротких брюк. Всего этого он стыдился. И, войдя в пубертатный период, с раздражением обвинял мать – которая, казалось, вся съежилась от хронической усталости. И трагической невозможности изменить серые, землистые цвета привычной жизни и въевшиеся в кожу тени под глазами, очертившие безнадежностью ее когда-то лучистый взгляд.

После того как мать умерла, Сергей решил, что с прежней жизнью в Воронеже его ничто не связывает. Он и до этого, когда приезжал навестить ее, чувствовал отстраненность и даже жалость, переходящие в чувство вины. Все снова напоминало о лишениях и обидах, которые, несмотря на сегодняшнюю жизнь, были его неотъемлемой частью.

С Николаем они прекратили всякое общение после одного случая в Воронеже, когда мать была еще жива. Они тогда выпили здорово, и тут все и полезло густой пеной озлобленности. Сергей вдруг выдал то, что давно в себе таил: сказал, мол, презирает существование брата и его смирение с этой нищенской жизнью. Николай ничего не ответил, но с тех пор в их отношениях что-то необратимо изменилось.

Возможно, было даже к лучшему, что с отцом они не общались – присутствие этого алкоголика не взрастило одних комплексов в мальчиках, но сформировало другие.

Сергей донашивал вещи за Николаем, и в какой-то момент это превратилось в настоящую трагедию для него – глубоко личную, как и все трагедии. Тогда в Воронеже он стеснялся своих стоптанных туфель с поцарапанными носами и слишком коротких брюк, из-под которых торчали свернувшиеся гармошкой серые носки. В восьмом классе он влюбился в Таню, девочку из параллельного класса. В ней чувствовалась какая-то беззащитная трогательность, что почему-то очень сильно нравилось ему. Хотелось ее защитить от грубого и несправедливого мира. Сергей исподтишка наблюдал за ней во время большой перемены, когда все обычно толпились в столовой. Однажды он даже набрался смелости и решил проводить ее до дома. Вышел вместе с ней из школы и зашагал рядом. Долго собирался с духом, чтобы сказать заготовленные слова. И наконец выпалил на одном дыхании: «Можно я тебя провожу?» Таня повернула к нему свое трогательное личико, посмотрела на его стоптанные ботинки (так ему тогда показалось) и спокойно сказала: «Я сама знаю дорогу. Пока!» Сережа так растерялся, что еще какое-то время просто стоял посреди улицы.

Он так и не женился. Женщины всегда подозревают в чем-то мужчин за тридцать, которые ни разу не были женаты. А он, со своей стороны, подозревал теперь всех женщин в меркантильном интересе к его статусу и деньгам, в коих с тех пор, как стал владельцем крупной компании, Сергей не нуждался.

– Так как насчет шампанского? Не передумали? – Вопрос девушки вернул его к реальности.

– А как насчет того, чтобы продолжить наше знакомство сегодня вечером? Приглашаю вас в гости на ужин. И, кстати, может быть, перейдем на «ты»?

– На «ты» перейдем, а насчет ужина не уверена. У меня на сегодняшний вечер другие планы.

– Жаль. Тогда, может быть, завтра?

– Завтра я тоже занята.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Почему же? Ты симпатичный.

– Тогда в чем же… – Сергей не закончил фразу, потому что девушка перебила его:

– У меня действительно другие планы.

– Ну хорошо, понял. А можно поинтересоваться, кем ты работаешь? Такая деловая, вся в планах.

– Конечно можно. Я антикризисный менеджер. Помогаю людям в сложных ситуациях.

– Ты врач? Психотерапевт?

– Можно и так сказать… – Она немного подумала и спокойно добавила: – Хорошо, считай, что уговорил. Ради тебя я изменю свои планы на сегодня. Это будет стоить три тысячи евро.

Серж осознал всю нелепость своего романтического настроя. Ну что же, зато это не отказ в чистом виде. За все в жизни нужно платить, и за красоту – тем более. Оно и к лучшему: без вечных женских игр и манипуляций.

– Хм, ладно. Диктуй телефон!

Она покопалась в сумочке – пальцы у нее были тонкие и красивые – и протянула визитку. По-видимому, этих визиток у нее имелось достаточно, на любой случай. На карточке мелким курсивом стояло золотое тиснение русскими буквами: Мила Розе.

Наконец-то официант разлил холодное шампанское с веселыми пузырьками, похожими на молекулы. Они подняли бокалы в виде тюльпанов.

– За жизнь. – Сергей посмотрел Миле в глаза. – И за ее непредсказуемость.

Захотелось спросить свою новую знакомую: «А как же так случилось, что ты сейчас здесь?!» Но Сергей вовремя удержал себя от столь нелепого вопроса. Да и что, в сущности, случилось-то? Быть дорогой проституткой на Лазурном Берегу уже давно считается престижным. И чем еще могла заниматься Мила – с ее идеальным загаром, безупречными ногами, так сладко пахнущая ванилью, – чтобы получать доход, отвечающий ее жизненным запросам?

Впрочем, очень скоро Мила разговорилась сама. Рассказала, что живет здесь уже несколько месяцев, снимая с подругой на двоих небольшую, но уютную квартиру. Уже обустроилась, освоилась. И все, в общем-то, шло неплохо. Во всяком случае, перспектив для себя она видела гораздо больше, чем в Сербии, откуда уехала с одним небольшим чемоданчиком вместе с Кристиной (так звали вторую длинноногую красавицу). Сначала они прожили полгода в Париже. Уже потом, набравшись смелости и опыта, решили перебраться в Монте-Карло: и климат лучше, и богатых клиентов больше.

Мила улыбнулась, и только сейчас Серж заметил на ее зубе небольшой бриллиант, переливающийся радугой.

– Ну, за тебя и твой успех! – сказал он совершенно искренне.

Когда Сергей покинул кафе, ленивые облака все так же стояли в высоком голубом небе. Это напоминало полотно Клода Моне «Дама с зонтиком». Серж шел по улице и смотрел на людей. Почти каждого из них можно было отнести к избранным. Таковыми они себя и считали, не всегда признаваясь в этом окружающим, чтобы не показаться снобами. Хотя многим такое даже нравилось: смотреть на окружающий мир чуть свысока, демонстрируя свою избранность и исключительность.

Пожалуй, Монте-Карло – именно то место, оказавшись в котором можно предположить, пусть даже и ненадолго, что жизнь удалась. Во всяком случае, достигла того уровня социальной принадлежности, когда с уверенностью можно сказать, что ты перешел черту, за которой осталось коллективное восприятие действительности. Тем более если ты – владелец виллы в колониальном стиле, свой среди этих избранных, на кого еще недавно смотрел с завистью и недоверием. Как приятно наслаждаться бокалом вина и рассуждать о том, кому приписывать победу – самому себе или судьбе? А может быть, заботе Создателя?

В среднем триста дней в году в Монако светит солнце. Подобное обстоятельство тоже резко отличает в выгодную сторону самое крошечное монархическое государство, скажем, от красивого, но холодного и промозглого Петербурга, где солнце вовсе не балует жителей.

Серж снял туфли. Ноги погрузились в мягкий песок. Именно такое ощущение он представлял себе раньше, когда работал допоздна без выходных и отпуска.

К семи вечера он пешком добрался до виллы и только теперь почувствовал, что прошел не так уж и мало – тянущая боль приятно отзывалась в ногах. С каким-то внутренним предвкушением и гордостью – за то, что удалось сделать, за весь свой путь! – Сергей вставил ключ в резные чугунные ворота. Калитка бесшумно открылась. В то же мгновение аллею до самой виллы осветил мягкий свет фонарей.

В воздухе стоял густой запах эвкалиптовых деревьев. А еще, едва уловимый, – от цветущих розовых кустов. Он впервые был на вилле один. Мишель и Энрике – французская пара, присматривавшая за домом, – уехали на неделю в Прованс: матери Мишель поставили какой-то неутешительный диагноз и нужно было определиться, как быть дальше. Они договорились, что на вилле пока будет прибираться сестра Энрике. От приготовления завтраков, обедов и ужинов Серж отказался. Решил, что вокруг много всяких заведений, а что-то легкое он и сам с радостью себе приготовит.