Иосиф Герасимов – Пять дней отдыха. Соловьи (страница 33)
Весь день они работали, как одержимые. Смена была субботней, короткой, и Сева Глебов, стараясь сделать как можно больше, сам взялся за сварку, потому что сварщиков не хватало в бригаде. Замятин стал на разборку узла. Он с удовольствием ковырялся в деталях, и наладчики посматривали на него с уважением. Этим ребятам было невдомек, что он и на заводе, когда становилось не по себе, шел в цех к монтажникам, потому что знал их ремесло, и возился там до боли в руках. Такая работа начисто вытравляла смуту из души, наполняя ее умиротворенной усталостью. Это был старый способ обрести равновесие. А Замятин скверно спал, растревоженный воспоминаниями, и они долго не покидали его, смешиваясь с мыслями о Лене.
«Да что общего у меня с этой девчонкой?!» — порой раздраженно думал он, стараясь избавиться от навязчивых раздумий. Но это не успокаивало, а еще более тревожило.
Иногда по вечерам, сидя у себя в ленинградской квартире, Замятин размышлял о том, что судьба обделила его любовью. Жизнь прошла в бешеном темпе всепоглощающей работы. Но вокруг жили люди и зачастую работали не меньше, чем он, и у них были женщины, они любили их, думали, заботились о них… Часто, попадая в семейные дома приятелей, Замятин с тоскливой завистью наблюдал их быт, казавшийся ему особым, тайным миром, наполненным добротой. Он отлично знал, что это далеко не всегда так, но, еще ни разу не переступив границу этого мира, заставлял себя верить: жизнь семьи, где любят друг друга, только такой и должна быть, как представлял он в своих мыслях. Постепенно он уверился: настоящая семья — нечто особое, высшее в отношениях людей, требующее полной гармонии, и, может, поэтому стал так разборчив и придирчив.
А может быть, это случилось после встречи с Кларой, женщиной, без которой одно время он не мог прожить и часу. Она работала в заводской лаборатории, и там они познакомились. Ему сразу понравилось, что она была приветливой, ровной и как-то очень здорово умела предугадывать его мысли. Он бродил с ней белыми ночами, ездил на Стрелку, дарил цветы. Целый год он считал себя счастливым. Правда, его все время не покидало ощущение чего-то непрочного в их встрече. И он не ошибся.
Клара вышла замуж за водителя такси. Она сказала о водителе Замятину утром, выходя из его комнаты, сказала, что у нее была с ним давняя связь. Говорила Клара так, будто речь шла о не стоящем внимания пустяке. Он взбесился, чуть не накинулся на нее с кулаками прямо на улице, где орудовали дворники.
Потом, встречая Клару на заводе, он с отвращением и недоверием к себе удивлялся: неужто что-то большое было у него с этой женщиной? А она вела себя все так же ровно и улыбчиво, будто ничего не произошло.
Он долго не мог прийти в себя после этой истории, до обидного банальной. Прежде, если ему доводилось слышать о таком, Замятин усмехался: «Глупости! Со мной этого не случится». А когда случилось, он сам себе показался ничтожеством.
Потом были другие встречи, скупые, непритязательные, не оставляющие прочного следа.
Один из заводских приятелей говорил Замятину:
— Сережка, ты слишком серьезно относишься к женщинам. Будь ты попроще, давно бы женился. И между прочим, принадлежал бы к самой многострадальной категории мужей, которых называют «дачными».
Происходящее с Замятиным сейчас не было похоже ни на одну из его встреч. Думая о Лене, он хотел быть бесконечно заботливым к ней, как никогда не был заботлив ни к одному живому существу. Эта потребность, долгие годы приглушенно жившая в нем нерастраченной, сейчас все крепче и крепче овладевала им и стала почти невыносимой со вчерашнего вечера, когда он уверился, что Лена — дочь Шишкина. Эти мысли терзали его, и потому Замятин так отчаянно влез в работу.
К концу смены в цехе появился Морев в черном креповом костюме, в белой рубахе с накрахмаленным воротничком и алым галстуком. Морев вел стайку сухопарых дам, по-гусиному вытягивающих шеи и ступавших чуть ли не строевым шагом. Он посмотрел сверху вниз на Замятина, словно на плебея, остановился и рявкнул:
— Господа! — хотя во всей компании он был единственным мужчиной. — Мы находимся с вами в машинном зале. Я объясню вам коротко принцип действия турбин…
Он на одном дыхании выложил длинный абзац о турбинах, по примитивности равный учебнику четвертого класса, и пока лупоглазая переводчица старалась справиться с простейшими терминами, Морев склонился к Замятину.
— Делегация английских женщин, — шепнул он. — Кажется, католички или еще что-то в этом роде. В таких вещах я не разбираюсь.
— Поэтому ты нацепил галстук?
— Становлюсь заправским дипломатом. Еще парочка таких делегаций, и я созрею для международных бесед на высшем уровне… Послушай, старина, через полчаса я еду на машине в город и привезу в Дом культуры знакомую тебе журналистку. Будь здоров и готовься!
Он выпрямился. Переводчица давно закончила, и дамы плотоядно впились в могучую спину Морева. Он солидно повел их дальше.
Смена кончилась. Сева Глебов подошел, сверкая зубами:
— Интересно поработали, шеф. Если так пойдет, ваш самовар закипит через недельку… Однако вы здорово вымазали физиономию машинным маслом. Ничего, это помогает от веснушек. Двигаем в душ! Вы, кажется, сегодня к нам в гости в Дом культуры? Я вас познакомлю с отличными девушками…
— Спасибо, Сева, мне есть с кем танцевать.
— Ого! — Глебов округлил свои младенческие глаза. — Это та журналистка? Радуюсь своей прозорливости.
В Доме культуры на балкончике играл джаз. Этих ребят в ярко-синих пиджаках привезли из городского кинотеатра, и они честно старались создать как можно больше грохота и шума. Девчата смущенно жались у колонн, перешептывались, то и дело одергивая свои отутюженные платьица. Парни щеголяли в черных костюмах и черных рубахах, выставляли напоказ красные носки, скрипели остроносыми ботинками. Инженеры пили пиво и шампанское в буфете, заедая бутербродами с колбасой. В кинозале выступали местные поэты. Они выпаливали стихи о любви и весне, стараясь перекричать грохот джаза. Им неистово аплодировали. Было суетно, шумно и весело уже потому, что в субботний вечер можно было побыть на людях, а не торчать в общежитии или дома.
Замятин нашел Морева и Лену в кинозале. Тощий парень, вытягивая губы, рубил воздух кулаком и читал:
Морев сиял. Его розовые щеки лоснились.
— Наш, — шепнул он Замятину, — и физик, и лирик. Лихо!.. По-моему, вполне. Лена, скажите этому сухарю, как специалист.
— Для физика очень неплохо, — улыбнулась Лена.
Морев был польщен. Он потер от удовольствия свои лапищи.
— Хотите, я вам его приведу? Может быть, тисните что-нибудь в газету.
— Не стоит, — остановила его Лена. — Я ведь совсем не этим занимаюсь.
— Жаль, — вздохнул Морев. — Но слушайте, он сейчас еще прочтет. У него там потрясающее место есть: «Поющие электроны».
Он был как большой неуклюжий ребенок — детеныш Гаргантюа. Лена ласково смотрела на него.
Когда тощий парень покинул эстраду, Морев подхватил Замятина и Лену под руки.
— Дальше неинтересно. После наших ребят все здешние поэты — щенки.
Они вышли в фойе, где в полную силу разгорелись танцы.
— Ну, дети, можете выбрыкивать фокстрот, — сказал Морев, — а я в буфет.
— Вы же упорно тащили меня на танцы, — удивилась Лена.
— Милая девушка, — сделав грустное лицо, покачал головой Морев, — я слишком отяжелел. Но даже в глубокой юности я не умел передвигать под музыку ногами… Да вы не беспокойтесь, Леночка. Я отдаю вас в надежные руки. Сережа — отличный кавалер.
Морев пошел к буфету через толпу танцующих, как танк, перед ним вежливо и поспешно расступались.
— Идемте, — сказал Замятин, приглашая Лену. На лице ее мелькнула растерянность, будто она заколебалась. Потом темные глаза взглянули открыто.
Замятин повел Лену в круг, увидел, как Сева Глебов решительно пересек зал. Его черные волосы непокорно щетинились, острые усики, казалось, воинственно разлетались в стороны. Он подошел к колонне и галантно шаркнул ножкой перед девушкой с пышными, как взбитые сливки, волосами. Она болтала с парнем, у которого была свирепая челюсть и мясистый розовый нос. Девушка радостно вспыхнула, подняла на Севу благодарные глаза. У парня отвалилась челюсть. Сева проплыл мимо Замятина с самодовольно тупой физиономией победителя. Увидев Замятина, он вдруг прыснул и подмигнул.
— Нравится вам здесь? — спросил Замятин. Он вел Лену осторожно, чувствуя под рукой теплоту мягкой ткани.
— Довольно мило, — ответила Лена и скупо, будто была в чем-то виновата, улыбнулась.
Его окутало теплой нежностью. Все вокруг начало терять резкие очертания, стушевываясь, будто заволакиваясь туманом. Оркестр гремел, как несущаяся на полной скорости электричка в жаркой ночи. Мелькали освещенные окна. Грохот электрички, ее бешеное движение вызывали отчаянную дерзость, хотелось вскочить на ходу, повиснуть на поручнях и мчаться, мчаться, подставив лицо теплому ветру… Звякнули вагонными буферами медные тарелки. Барабаном отбили дробь колеса на стыках. Вспыхнул красный сигнал. Все смолкло и стало на свои места… Вокруг облегченно переступали ногами. Лена раскраснелась от танца и поправляла волосы.
— Сережа!
Морев кричал из-за столика, уставленного бутылками пива. Он выбрал этот столик у колонны, потому что оттуда хорошо был виден весь зал. Замятин и Лена подошли к Мореву.