Иосиф Герасимов – Пять дней отдыха. Соловьи (страница 32)
— Меня ждут вон на том углу.
— Жаль, — томно вздохнул пижон.
Она шла по улицам, и рядом с ней неотвязно бежала, по-девчоночьи подпрыгивая на одной ножке, песенка:
Так прошла она переулком мимо гостиницы и вышла к чугунной ограде над обрывом, к тому месту, где впервые встретилась с Замятиным. Черт ее тогда понес на эту тропку. Ведь совсем рядом была лестница, правда, старенькая, с перилами из водопроводных труб. Лена ее не заметила в темноте.
С этого места, за крышами старых деревянных домов, бегущих под откос, хорошо была видна река. Она разлилась, заполнив всю пойму, и была теперь бурой, с блеклыми, сизоватыми просветами. А за ней, за грядою новых домов, тянулась порыжелая степь, над которой струилось золотистое трепетание и плыл желтый дым, будто за перевалом жгли огромные костры. Этот дым тянулся к небу и таял там, в мягкой синеве. Воздух был влажный и вкусный, пахнущий набухшими ветвями.
Наташка в прошлом году прибежала к Лене и сказала:
— Давай обгоним весну!
Они наломали в сквере веток с налитыми почками, поставили их в банки с водой, бросили туда по таблетке пирамидона. Ветки густо зазеленели. Когда Лена несла такую ветку Марии Михайловне, прохожие на нее оглядывались. Пахла та ветка, как вот сейчас влажный воздух.
«Давай обгоним весну», — улыбнулась Лена. Смешная Наташка. Даже зелеными веточками не обгонишь весну. Она всегда обрушивается неожиданно, сколько бы ее ни ждали. А когда она приходит, то чудится: ты с ней не расставалась.
«Мне кажется, что после восемнадцати мне сразу стало сорок», — сказал ей вчера Замятин.
Только ему вовсе не сорок. Дело совсем не в том, что он весь такой: худощавый, подтянутый, со спортивной выправкой, а в вихрастых темно-русых волосах ни единой сединки. Лена чувствовала себя с ним просто, и в то же время эта простота в чем-то подчиняла ее Замятину, заставляя вслушиваться в каждое его слово.
Вот с Генкой было совсем по-другому. Генка умный, уверенный в себе, но с ним — она старшая, хоть Генке на три года больше. Да, она была старшей, и Генка это чувствовал и злился, когда она начинала обращаться с ним, как с мальчишкой… Дело вовсе не в том, сколько тебе лет. Это она сама хорошо понимает.
Что-то огромное, как высвеченное солнцем небо, явилось ей вчера, открыв зовущую голубизну.
Отец!.. Она знала его по скупым рассказам матери. Их было так мало, этих рассказов, так они были коротки и отрывочны, что Лена сама себе придумала отца. Она видела его высоким плечистым парнем, очень веселым и смелым. Любовь у них с матерью была хоть и короткой, но совершенно необыкновенной. Он приносил ей цветы и дрался из-за нее с парнями на улице. Еще она знала, что отец ее отлично играл в шахматы и если бы сел за доску с Афанасием Семеновичем, то за пять минут разделал бы его под орех. С ним можно было бы поболтать о литературе. Он знал почти всего Маяковского наизусть. Вот какой у нее был отец, и в такого она привыкла верить с детства.
Сначала Лена испугалась: «Да о нем ли речь!» Но Замятин называл поселок, где родилась Лена, называл имя ее матери. И все-таки Лена не могла так просто принять все, что слышала. Она очень привыкла видеть отца, погибшего на войне еще до ее рождения, по-своему. А тот, о котором рассказывал Замятин, разрушал полюбившийся ей образ человека, ставший до того реальным и близким, что она знала о нем все: до привычек, до мелких черточек. Он снился ей не раз, она разговаривала с ним, ей иногда казалось, что, если встретит отца на улице, — тотчас узнает его.
Прежде она никогда не подумала бы, что это разрушение вызовет такую боль. Сначала ей хотелось крикнуть, остановить Замятина. Но тот говорил с ней проникновенно, с лаской и сам волновался, часто закуривал, иногда замолкал, стараясь, видимо, вспомнить все точнее. Лена покорилась его негромкому голосу. Постепенно боль ее рассасывалась, и она словно сама входила в тот мир, о котором рассказывал Замятин, постепенно принимая его.
Она угадала, что случилось: этот человек — товарищ ее отца — словно протянул ей руку через шаткий мостик и смело, по-мужски перевел ее. Она даже ощутила крепость его руки.
Они сидели в буфете, пока в него не набился народ, а потом перебрались в небольшой холл, где стояли несколько кресел и огромный фикус.
И здесь, уже придя в себя, глядя, как Замятин волнуется и заботится, чтобы табачный дым не попадал в ее сторону, она увидела совсем для нее неожиданное. Лена невольно сопоставляла, как он говорил сейчас, смотрел на нее, часто отводя глаза, с тем, как он вел себя раньше — в столовой и в машине, с чисто женским проникновением смутно угадывала, что Замятин внутренне робеет перед ней. «Почему он так?» — удивлялась она. Но тут же, боясь догадки, Лена гнала от себя эту мысль, хотя после нее оставалась на душе неосознанная радость. Она нет-нет да и просачивалась в сознание, заставляя пристальней приглядываться к Замятину.
— Целая жизнь, — сказал он. — Ее нелегко пересказать.
— Мне всегда казалось, что она была у него короткой. Ведь он прожил восемнадцать. Даже странно, что он был моложе меня на три года…
Они сидели в холле. На улице начался ветер. Было слышно, как он свирепо звенит проводами. В коридоре хлопали дверьми. Ворчала горничная. Пьяные голоса тянули тягучую песню.
— Жизнь не бывает короткой или длинной, — задумчиво сказал Замятин. — Это не та мерка. Недавно я лежал в больнице, и мне пришлось об этом задуматься. Там было много времени, чтобы подумать… Знаете, как говорят физики? — Он скупо улыбнулся. — «Пространственно-временные отношения изменчивы. Они прямо зависят от относительного движения материальных тел…» Все зависит от движения. Одна минутка — тоже жизнь… час, сутки. Важно, чем это наполнено, а не само время. Человек становится живым покойником сразу, когда в нем поселяется обреченность.
— Но ведь на войне все в какой-то степени обречены.
— Вот в этом вся штука. — Лена увидела, как он заволновался и начал искать по карманам спички, хотя они лежали на столе. Лена подала ему их, а он даже не заметил и повторил: — В этом вся штука. На войне каждый знал, что в любую минуту пуля может поставить точку. Даже шальная. Но все жили так, будто всего этого не было. Жили и делали свое… Обреченность — это не тогда, когда вокруг человека смерть. Обреченность — это когда внутри него собственный его мир дошел до распада. Человек живет и может много-много лет прожить, а его мир умер, он не существует, потому что в нем нет движения вокруг ядра. Вот что главное!.. Это, наверно, бывает трудно понять, не разумом, а всем существом. Но если человек понимает, то время уж не имеет значения. Тогда он верит, что и минута — жизнь.
Замятин говорил это с таким волнением, что оно передалось Лене.
— Если я закурю? — сказала она.
Она не курила. Но сейчас ей хотелось взять папироску.
Замятин посмотрел на нее и сказал:
— Вам не стоит… Мне бы не хотелось.
Лена покраснела.
Они расстались часу в двенадцатом под откровенно нахальным взглядом горничной.
Спала Лена плохо, часто просыпалась, будто от громких шагов, раздававшихся в разных углах номера. Тогда она видела то, о чем рассказывал ей Замятин: и отца, и мать, и мальчишек в военных гимнастерках «БУ», слышала приглушенный голос Замятина. Теперь ей казалось, что в этом голосе было что-то очень знакомое, даже родное, и она обостренно чувствовала, как снова хочет услышать его. Никто прежде с ней так не говорил. Умное, по-мужски доброе лицо Замятина все время всплывало и всплывало перед ней.
Утром, проснувшись после короткого сна, Лена подумала: «А мне многое еще надо узнать от него!» И еще раз почувствовала, как хочет новой встречи с ним.
Замятина она увидела, когда спускалась по лестнице к буфету. Он прохаживался по коридору своей легкой бесшумной походкой и курил. Лицо у него было настороженное, и Лена догадалась, что Замятин ждет ее. Она испугалась. Лена сама не могла понять, что случилось с ней в это мгновение. Она повернула назад, заскочила к себе в номер и сидела целый час, кусая губы и слушая самозабвенный храп соседки.
«Дура я, дура», — ругала себя Лена. Внезапно у нее мелькнуло растерянное: «А как же Генка?» Она еще больше испугалась. Как могла прийти ей такая мысль? «Глупости!» — возмутилась Лена. Но что-то осталось от этой мысли и еще долго держалось.
Потом она села писать, настроила приемник, и ей стало хорошо. Мир словно раздвинулся и стал похож на огромное, просвеченное солнцем небо. И так было весь день…
Лена постояла у решетки, вдыхая вкусный, сочный запах, вспомнила, что сегодня должна еще ехать на «первый весенний» бал. «Там я найду что-нибудь интересное для газеты», — думала она, хотя знала, что обманывает себя. Но так было легче.
Толстяк Морев обещал заехать за ней в шесть часов. Времени оставалось не много. Она хотела еще помыться и причесаться. Хорошо, что захватила с собой из Москвы новые туфли. Все раздумывала: брать или не брать? Сунула их в чемодан в последний момент.
Лена еще раз взглянула на реку, на степь за ней в золотящемся мареве и подумала, что не случайно просила Марию Михайловну позвонить Генке. Ей хотелось, чтобы сегодня всем было хорошо, потому что ей самой хорошо, как давно уж не было, может, с самого, самого детства.