Иона Ризнич – Ломоносов (страница 28)

А вот в качестве соседа Беттигер Ломоносова не устраивал категорически! Ученый неоднократно жаловался на «неприличные поступки лаборатора Беттигера», которые были ему «тягостны и досадны». «Однако все сие пропускал я для того, что он свою лабораторскую должность отправлял по моему указанию как должно, и, надеясь его исправления, сносил я оскорбления». Однако день ото дня становилось все хуже и хуже: число «дневно и ночно» приходящих на квартиру Беттигера гостей «разных званий и наций» все умножалось. Гости эти воспитанностью не отличались: «Уже и ворота середи дня пьяные гости его ломают, а ночью часто стоят по́лы для приезжающих к нему колясок и одноколок».

Прислуга Беттигера тоже вела себя нагло. Терпение Ломоносова переполнилось, когда он узнал, что «девка его бесчестными словами дочерь мою с крыльца сослала, и как жена моя вышла и спросила, зачем оная девка так поступает, то она, поворотясь задом и опершись о перила, давала грубые ответы». Будучи уверен, что сам Беттигер свою служанку никак не накажет, Ломоносов, как то было принято в XVIII веке, «велел… ту девчонку посечь лозами, чтобы впредь фамилия моя от его служанок была спокойна». Беттигер рассвирепел. Далее Ломоносов пишет: «…Вместо того чтобы мне поблагодарить за научение, забыв стыд и за мое к нему снисходительство благодарность, дерзнул утруждать на меня жалобою его сиятельство г. президента, будучи сам виноват передо мною. И ныне, бегая по разным домам, обносит меня ложными жалобами и, по двору ходя, грозит мне через моих домашних, а от Лаборатории отстал». В итоге Ломоносов потребовал его увольнения, порекомендовав на должность лаборатора своего ученика, способного студента Василия Ивановича Клементьева, сына церковного дьячка.

Ходатайство Ломоносова, содержащееся в публикуемом письме, было удовлетворено: определением Академической канцелярии от 30 июля 1756 года Беттигер был уволен от академической службы «по его желанию», и на его место лаборатором был назначен Василий Клементьев. С этого года Клементьев вел активную работу. Ломоносова в отчете за 1756 год писал: «Ныне лаборатор Клементьев под моим смотрением изыскивает по моему указанию, как бы сделать для фейерверков верховые зеленые заездки». Сохранились многочисленные упоминания в описях лаборатории о препаратах, полученных в результате сжигания различных веществ, а также препаратах, полученных в вакууме. В том же 1756 году Ломоносов писал, что им совместно с Клементьевым «учинены опыты химические, со вспоможением воздушного насоса, где в сосудах химических, из которых воздух был вытянут, показывали на огне минералы такие феномены, какие химикам еще не известны».

К сожалению, Клементьев прожил недолго: он умер в 1759 году, в возрасте всего лишь 27 лет, возможно отравившись химическими препаратами. Его кончина была тяжелым ударом для Ломоносова, который возлагал на ученика большие надежды.

Квартирный вопрос

В 1747 году семейству Ломоносовых наконец выделили новую просторную квартиру из пяти комнат. Но за нее пришлось изрядно побороться.

Дело в том, что жилплощадь была служебной – то есть право на нее имели только члены Академии наук. Пятикомнатную квартиру занимал профессор Иоганн Георг Сигизбек – директор Ботанического сада, занявший это место после смерти Аммана. Надо признать, что и по своему образованию, и по отсталости взглядов этот человек явно до академического уровня не дотягивал. Он был креационистом и сторонником теории плоской Земли, а окаменелости считал доказательством Всемирного потопа.

Научные труды его были весьма скромны. В 1736 году он составил и издал каталог растений Ботанического сада и две статьи, не выдерживавшие никакой критики. Да к тому же и характер был у него скверный.

Академиком Сигизбека сделали по ходатайству Лестока – личного врача Елизаветы Петровны, одного из тех, кто возвел ее на престол. Лесток находился в фаворе, и некоторое время Елизавета ему безоговорочно доверяла, пока тот не впутался в заговор и не угодил на дыбу. По его протекции Сигизбеку было назначено жалованье в размере 800 рублей в год с казенной квартирой, отоплением и освещением. Это вызывало раздражение многих более даровитых академиков.

Граф Кирилл Разумовский, вступив в должность президента Академии наук, весной 1747 года уволил Сигизбека на том основании, что «адъюнктом Крашенинниковым и без него пробавиться можно… да и нужды в ботанической науке при Академии такой нет, чтоб профессора на столь великом иждивении за одну только ботанику содержать». Лишившись должности, Сигизбек потерял право и на служебную жилплощадь.

В это же время из России на родину в Тюбинген уехал профессор Иоганн Георг Гмелин – талантливейший и очень активный ученый, исследователь Сибири и друг Ломоносова. Уезжал он с обещанием вернуться, и за его возвращение поручились половиной своего жалованья Ломоносов и Миллер.

Гмелин к моменту своего отъезда имел множество значимых научных трудов, и Академия передала освобождавшуюся квартиру ему – а вот до возвращения Гмелина жить в ней получил право Ломоносов.

Однако Гмелин в Россию не вернулся, сообщив Кириллу Разумовскому, что назначен профессором ботаники Тюбингенского университета. Получалось, что он нарушил свое обещание. Но дело осложнилось еще и тем, что он забрал с собой принадлежавшие Академии наук ценные материалы, выданные ему под расписку. Отказ Гмелина вернуться в Россию вызвал скандал, поручителям вдвое сократили жалованье, ну а взбешенный Ломоносов отправил своему другу гневное письмо, в котором не стеснялся в выражениях: «Я воистину не перестаю удивляться тому, как Вы без всякого стыда и совести [нарушили] Ваши обещания, контракт и клятву и забыли не только благорасположенность, которой Вы пользовались в России, но и, не заботясь о своих собственных интересах, чести и славе и ни в малейшей степени о себе, Вы пришли к мысли об отказе от возвращения в Россию…»

Далее он продолжал: «Вам предлагается сейчас два пути; один – что Вы без промедления передумаете и вернетесь в Россию честно и, таким образом, избежите своего вечного позора, будете жить в достатке, приобретете своими работами известность во всем мире и по истечении Вашего договора с честью и деньгами сможете по Вашему желанию вернуться в Ваше отечество.

В противном случае все те, кому ненавистны неблагодарность и неверность, покроют Вас ненавистью и вечными проклятьями. Вас всегда будет мучить совесть, Вы потеряете всю Вашу славу, которую Вы приобрели здесь у нас, и будете жить в конце концов в вечном страхе и бедности, которые будут окружать Вас со всех сторон. Из этих двух возможностей каждый выбрал бы первую, если он не потерял свой разум. Однако же, если Вы серьезно решили не иметь ни стыда, ни совести и забыть благодеяния со стороны России, Ваше обещание, контракт, клятву и самого себя, то постарайтесь прислать причитающиеся мне 357½ рублей и все работы и зарисовки передать профессору Крафту, как только Академия прикажет ему получить их. Это, однако, должно произойти без всякого отлагательства, так как из-за Вас я вынужден жить в крайней нужде».

Письмо это доходчиво говорит о том, как страшен был Ломоносов в гневе. Конечно, после такого послания Гмелин немедленно вернул деньги – и Ломоносову, и Миллеру, но более ни о его возвращении, ни о каком-либо его общении с Ломоносовым речи не было.

А за русским ученым сохранилось право проживать в пятикомнатной квартире.

Но одно дело получить документы на квартиру, а совсем другое – переехать туда жить. Ведь выселить Сигизбека оказалось не так просто! Он попросту отказался съезжать. Ломоносову пришлось в очередной раз изрядно поскандалить, чтобы получить причитавшееся ему жилье. Благо в этот раз Академия была на его стороне и даже постановила «отрешенного профессора Сигизбека надзирателю строений Боку к выезду с того двора понудить».

Согласно академической описи, квартира Сигизбека состояла из пяти жилых покоев, в каждом стояла изразцовая голландская печь, обитая красными или зелеными шпалерами и холстом. Ломоносов был не слишком доволен новым, куда более просторным жильем и скрупулезно перечислил все его недостатки: «В тех покоях от течи скрозь кровли потолки и от мокроты гзымзы [74], також и двери и в некоторых местах полы ветхие. Да идучи со двора в сенях потолки ветхие ж. Також и трубы растрескались». Но надо признать, плохие бытовые условия были привычной частью петербургской жизни того времени. Протекающие потолки, сырые стены, разнообразные насекомые – все это встречалось и во дворцах высшей знати, и даже в царских дворцах.

Пожар!

В ночь с 5 на 6 декабря 1747 года «по утру в пятом часу» в здании Кунсткамеры Академии наук произошел пожар от неисправности дымоходной трубы: она лопнула вблизи деревянного бруса.

«В прошлую субботу по утру в пятом часу учинился в палатах императорской Библиотеки и Кунсткамеры пожар, который через малое время так сильно распространился, что никоим образом не возможно стало палат спасти, а особливо как огонь до башни добрался и оную обхватил», – писала газета «Санкт-Петербургские ведомости». Пытаясь спасти уникальные экспонаты и книги, служители музея выбрасывали их из окон в снег. «С каким прискорбием смотреть было должно на толикое множество разбросанных и в грязь помешанных пребогатых вещей», – сетовал нам неведомый журналист. Сгорела обсерватория, Готторпский глобус, многие этнографические, в том числе сибирские и китайские, коллекции. Сохранившиеся книги и вещи срочно перевозились в ближайшие к Кунсткамере дома. Академик, историограф Герхард Фридрих Миллер, например, возил домой на саночках архивные рукописи и сушил их там.