Иоланта Сержантова – Шито белыми нитками (страница 2)

– Марь Иванна, приболел ваш Витька?

– Чего это? С утра вроде здоровый был! – пугается мать.

– Так не было его в школе…

– Как?!

Ну и получил Витька от матери по первое число, так что до конца десятого класса не пропускал уроков. И поступил в техникум, а отслужив в армии – в институт, после окончания которого его, как молодого специалиста, отправили по распределению на завод, где он и остался. Дожил до своих внуков, а там и до пенсии. Круговорот, понимаешь, детей и взрослых.

Первые ещё нЕ жили, вторые пОжили, но будто бы с разных планет, хотя соседствуют бок о бок, на поверхности одной.

Рассматривая одинаковое, видят неодинаково и полагают об нём разное. И не всегда лишь опытность тому причина. Пожившие приноравливают новое к уже знакомому вдоль и поперёк, удобному от того, противу детского свежего взгляда.

– …Ну и в чём та свежесть? Уроки пропускать?

– Да не просто так же Витёк из школы тогда сбежал, дело у него было, наиважнейшее.

– Какое такое дело может быть в учебное время!?

– А я расскажу! Дружок он был мой, закадычный…

Накануне, на уроке природоведения учитель бесстрастно и даже несколько бессердечно на Витькин взгляд, поведал про зимующих в укромных местах бабочек и жучков. И Витька, дабы не страдали на морозе его любимицы божьи коровки, ходил по двору и собирал их, откуда только мог. Я наблюдал, как он вытряхивает божьих коровок из почтовых ящиков, из плафона неработающего фонаря и из позабытой слесарем водопроводной трубы. К приходу домой рассерженной матери он уже сидел и «готовил уроки на завтра», а после внушительной порки предъявил родительнице полное ведро божьих коровок, пристроенное в чулане между лыжами и шайкой, с которой семейство по очереди ходило в баню.

– И что мать? Небось выкинула , ещё и за ведро мальчишке наподдала?

– А вот и нет! Марь Ванна не человек, что ли? В следующее же воскресенье отправила Витьку на рынок за новым ведёрком, а однажды по весне весь двор был в веснушках божьих коровок. Те взлетали которая куда, рассаживались греться под солнышком, а люди смотрели под ноги, дабы не раздавить такую красоту и улыбались, так это было по-настоящему, так празднично.

Дети и взрослые. Первые стараются поскорее вырасти, а вторые – почаще вспоминать, что они были-таки детьми… Впрочем, встречаются и такие, которые тщательно скрывают сей неоспоримый факт. Будто родились они сразу в спецовке, усатыми и промасленной ветошью в кармане.

У сумерек много дел. Полутьма ли это после захода солнца или напротив – предрассветный полумрак, скучать некогда никогда: ни прежде, ни после, ни теперь.

Есть время до заката

Писатель становится классиком,

когда уходит из жизни последний из его завистников

Автор

Вымытое до блеска медное блюдо солнца поставлено ребром на просушку поверх горизонта. Сияет безбедно. Есть ещё время до заката.

Собака с лисьим лицом ржава до красноты, солнцу подстать, облизывается, ловит себя самоё за хвост, кружась. Подсвеченный рассветом лишайник, глядится позолотой, а может это она и есть, но так тонка, что довольно нахмуренного в её сторону взгляда, чтобы облетела, оставив после себя тёмные пятна грусти.

Пустые, засеянные под зиму чёрные поля покоят, сменяя их, чередой являют себя скошенные, будто отутюженные только что, вид которых не в шутку ласкает сердце.

Негаданно – куры копошатся на дальнем огороде, скребут по-собачьи в поисках оставленных, некрасивых на вид, но вкусных, свойских овощей. Собака, что отыскала заплутавших квочек, зовёт их за собой, оборачивается, а те, понятное дело, ни в какую. Есть ещё время до заката, и столько ещё нерасцарапанной когтями земли.

На краю огорода – раскидистое многоквартирное дерево со многими гнёздами, похожими на чёрные папахи, развешенные на ветвях в ожидании новых орлов.

Высокое, хлебное небо обсыпано маком стаи едва видимых птиц.

Соломенная шерсть пригорка, мягкая на взгляд, да жёсткая на ощупь с выбившиеся прядью чертополоха или другой, всё равно какой травы… Осень ровняет их все.

Золотым отливают покосы, рядом чёрный тихий будто пустой лес. Эхо – это всё, что досталось ему от осени. В сумерках подробности сменились на очертания, а ночь избавит взгляд и от них. Но покуда…

Сквозь сито аллеи утро цедит рассвет в чайную чашку округи. Есть ещё время до заката или было, только что.

Каждому…

Скрывая свою наметившуюся едва ущербность за меховым воротом облака, луна исподлобья глядела вниз. Привыкшая к единообразию устройства собственной жизни, она никак не могла свыкнуться с изменчивостью происходящего у неё на виду. Там, на земле, у подножия небес, наступая на пятки рассвета, просыпались и переступали порог своих домов люди, чтобы прожить очередной день так, будто бы несчитан запас отведённых на их долю суток.

Люди щедро делятся днями со всеми, даже с теми, кто им безразличен, со случайными… Родным, пожалуй, достаётся меньше всего. Впрочем, бывает, что именно своим дарят они себя, не оставляя ни крошки за душой, и не ожидая ничего взамен, да после канут в безвестности, некогда удобные, незаменимые, вечные… ненужные больше никому.

Люди не считаются со временем в детстве, заметно расточительны в юности, вынуждено щедры в зрелые годы, и только после, когда уже ничего и никого не вернуть, когда безнадёжно поздно, они делаются скаредны, и тратят время так, как им никогда не истратить бы в прочие годы. Зрелым дано узреть и ощутить вкус каждого мгновения, сладость и ту калинову горечь, когда всё – как впервые и будто в последний раз.

И вот тут-то, именно в эти считанные часы и годы, хотим того или нет, начинаем осознавать, что каждый, а значит и мы сами – капля, стежок из которых соткано имя Родины. И нам нет нужды бить себя в грудь и размахивать флагами, чтобы понимать, кто мы такие и откуда, ибо Родина, она как воздух, и по-любому делается тяжко, когда её не достаёт.

Отыскивая на карте стёртый с лица земли родной дом, веришь, что он простоит не одну сотню лет. Не придумали ещё способ принудить позабыть о нём. Он не напоминает об себе непрестанно, не тычет в нос своею важностию, он просто есть, а ты навсегда привалился к нему спиной. И пускай слышен вой ветра за углом и чей-то решительный топот, – дом крепок, и убережёт от ветров судьбы, не дозволяя им остудить в нас желание жить так, чтобы хотя чем оказаться полезным той части бесконечности, которой дышим, которой вдохновлены, потому как именно она причина нашей привязанности к месту, где родился, к людям, которые рядом и к тем, которых уже нет.

Луна глядит через тёплый воротник облака на человечество и не может решить, – что ей приличнее: рассмеяться или заплакать, сожалея об себе или о нас. И только верный своему слову Платон кивает согласно капели ускользающих мгновений с соседнего облака, провожает, почитая каждую сквозь прищур веков, шепча неизменное «Suum cuique2», призывая не стенать беспричинно над тем, чего мы не в силах изменить, а заняться, наконец, делом. Каждому – своим.

Оно тебе не навредит

Сердце стучится в барабанные перепонки, будто в обтянутую кожей молодого дермантина дверь, так что кажется, – кто-то бежит за тобой, дышит в спину и хочет догнать, чтобы… Чтобы что?

Да не пужайся ты так, оно скорее по добру, минуя крамолу – дабы остановить, дать редкий случай передохнуть и переосмыслить. Не прошлое, то уже как бы сверх счёту, но будущее, распоряжаться которым, всё равно, что свистеть в ветер: снесёт на сторону и самый звук, и соловья доморощенного с пути враз.

И присядешь эдак на мягкий от недавних осенних ливней пень, призадумаешься… Давно ли перестало тревожить отсутствие случайностей, а закономерное их проявление встречаешь со спокойным интересом и вопросом очередному нежданному, но ожидаемому давно гостю.

– Ну, что теперь? – с деланным равнодушием вопрошаешь ты у него, наливая покрепче чаю и ближе пододвигая тарелку с сыром.

Глядя, как теплеет лицо визави, разливается тепло и по твоей душе. Не для того, чтобы потрафить минуте, но из обуявшей вдруг доброты, предлагаешь смущённому радушием визитёру и горохового супу, и котлет, и под испуганным слегка взором гостя – припасённого к празднику пирога.

– Сладкого я – ни-ни, да и после четырёх вечера в рот ничего не беру. Ой… – взглянет он на белый у основания запястья след от часов, – Прошу прощения, что-то засиделся я у вас, – и засобирается вдруг не в шутку разомлевший гость.

Подавая ему кашне, не удержишься спросить, хотя и слышно едва, о причине визита… Он разберёт невнятное, будто во сне бормотание, но не откроется, промолчит и только махнёт рукой, да сокрушаясь об неуместной и не к месту догадливости, лишь глянет серьёзно в самую душу, взвесив на глаз, сколь осталось в ней доброты и скажет, без церемоний, «на ты»: «Поживи ещё, пожалуй. Оно тебе не навредит.»

Крючок

Били его недолго, но с той отчаянной злостью, с которой вымещают на незнакомцах досаду на собственные промахи, горечь во рту от бессилия из-за чужих, не зависящих напрямую от тебя самого проступков, обиду на родных, которым не смели перечить, и близких, что, в свой черёд, без ропота терпели беспричинное поношение и придирки с жалобным, молящим подчас взглядом.

Били его недолго, вкладываясь на выдохе в каждый удар, позабыв о причине и времени, не думая о том, что случится, если… Ну и случилось, само собой. Много ли надо немолодому уже, в годах человеку. Обмякшее тело вынесли, как мешок с мусором, бросили не глядя на помойку вблизи дороги, дабы списать после на несчастный случай, и дождавшись пересменки, сдали оружие и разошлись по домам отсыпаться.