Иоланта Сержантова – Шито белыми нитками (страница 3)

Спалось ли им, думалось ли? Судя по тому, как после – спалось… Не дрогнула душа, коли и была когда. Вышла, не простясь.

Соблюдая приличия, на похоронах силились вспомнить и сказать о покойном что-то хорошее, но всё больше молчали. Шёпотом поговаривали об оставленных им некогда в другом городе детях, сбежавшей из-за ежедневных побоев жене, об истлевших в чемоданах миллионах советских рублей и убогой обстановке квартиры. Соседи на поминках с удивлением замечали потасканную, вынесенную за ненадобностью собственную мебель в стенах нежилой квартиры.

Единственное, в чём оказались единодушны собравшиеся выпить по случаю траура, была феноменальная память почившего. Не на числа или даты, но на нравоучительные басни Крылова, которые он знал все до единой и декламировал язвительным, злорадным голосом. Таким же, лишённым бесстрастия манером, судии читают приговор своим школьным недругам, причинившим им немало слёз в детстве.

Людей раздражают всякие поучения, кроме исходящих от них. Теми гордятся, бравируют, пестуют собственное умение вставить словцо в неподходящий момент.

А покойный был тот ещё педант и пожалуй что хвастал своим прозвищем, – Крючком звался он и за глаза и так. Будто то, сниспосланное ему менторство, возносило его над прочими, ибо почитал за долг указать на неправильное, где бы не повстречал. Цепляясь ко всему и всем, словно крючок, он читал длинные нотации, потрясая перед носом провинившегося крюком загнутого артритом указательного пальца.

Били его недолго. Выбили всю дурь, вместе с дыханием, хотя ни у кого нет такого права – отнимать чужую жизнь прежде своей.

Известное дело

Всякому желается оставить об себе добрую память, след, начертать своё имя на скале вечности. Не миновала того и лесная козочка.

Белым мелком пуховки обмахнув щёки округи, метнулась она в чащу, выписала нечто мельком по белёсому листу тумана. Кренделя да завитки, волнами долгими. Не скрипнув даже половицею лесной подстилки, кругом по воде разбежалась косуля, слилась с далью.

И будто не было её вовсе, почудилась та краса. И не в её коротком густом мехе запутались зубья щётки ветки сосны, и не прилип обмёрзший листочек мяты к мокрому носу, и не хрустнула под каблучком копыта раковина ракушки, что поленилась забраться под одеяло земли на десять вершков3, порешив опрометчиво, что и двух будет довольно. Да прогадала вот.

Или и это тоже привиделось всё?

Бесстрашное комариное облачко парит подле пустого дупла, и прежде как свернуться клубком, конаются у ближней ветки комаришки – кому дремать в серединке, которым с краешку.

Летит ворон над лесом, будто воды в рот набрал, тих противу обыкновения, будто призадумался. Об чём его думы? Так то, как у всякого: про сударушку, что до луны его в гнезде дожидается, сорит с досады пером; про деток, что возмужали, а не выросли, не набрались покуда ума-разуму; про то, как зиму пережить, с чем Евдокия4встретит и чем латать по весне простуженное на семи ветрах холостяцкое гнездо5.

Ну и доверху, дабы уж вовсе, – холодно ли окажется грядущее лето… Тем жизнь и полнится, что всякому дано. Известное дело. Ничего, кроме. Без лишку. Раз в раз.

Обыкновение

Едва ли не с Ильина дня, когда ночи делаются особенно холодны, синицы не без корысти принимаются навещать друг друга с гостинцами, укрепляя нужные знакомства и налаживая растянувшиеся за весну с летом родственные связи. Расслабленные зноем, они тянутся подобно жемчужному лаку, кой насаждают, где бы ни появились, улитки

– Как зимовать будем? – вопрошают гости хозяев чуть ли не с порога дупла.

– Так как?.. Как обыкновенно… – растерянно разводит крылами родня.

– Не вижу причин для волнений. – замечает ответственная персона, утирая влажный затылок о высокий воротник перьев.

А гости, что и сами не промах, коли загодя взыскуют заступничества, принимаются загибать перья, приводят примеры того, что не так всё просто, как в прошлые, слетевшие в вечность лета, нынче иначе всё.

– Ну, или не вовсе уж всё, но отчасти! Верно, говорю я вам! – добавляют они, возмещая собственную дерзость милым поклоном чуть вбок, как это делают состоявшиеся, но неуверенные в том птицы.

Чуть позже, уже в сентябре, когда по причине не первых заморозков к ногам деревьев брошен ковёр сотканный из лоскутов листвы, что слетает с округи вместе со спесью, и прохлада ночей не отдохновение уже, но неудобство. Не в шутку желается пернатым не простору вокруг себя, а слышать подле сладкое дыхание и родного тёплого плеча рядом.

– Где там у нас кормушка спрятана, погляди!

– Не рано ли?

– Может оно и рано, да вовремя. Вишь, синицы тревожатся, по окнам стучат, будто будят, вопрошают – ожидать им от нас чего или искать где в другом месте столоваться.

– Они занятные.

– Таки пойду, сыщу, нечего им по чужим дворам шариться. Дом есть дом, не как жилище, но как обыкновение6.

К слову. Разве может быть синица неуверена в том, что она птица?! И отповедью, – да всякий ли человек вполне понимает, кто он есть?! То-то и оно.

Он только что был…

– Отчего снег мокрый?

– Плачет…

Автор

Тёмный лес увяз в пелене тумана, как субтильный деликатный со всех сторон паук в чужой, неудобной ему, густой грубой во всех смыслах паутине. Тянет неловкие лапы веток, пытаясь освободиться, да накрепко пленён, не отпускает его от себя, прижимает крепко, оборачивает коконом.

Точно эдак завёртывают младенца в чистые лоскуты, дабы не тревожил себя собственными, непознанными покуда побуждениями. А то как взмахнёт ручонками перед лицом, напугается того, поди после успокой. Он-то себя, должно, мнит центром вселенной, хотя сам – на манер размокшей горошины, слабый ещё, да хилый.

Это ж какого страху можно натерпеться, воображая об себе лишнего! Коли, к примеру, представляешься себе кудрявым статным красавцем, а на деле сутулый, незаметный, лысоватый доходяга. И узловатыми пальцами некогда ладных по младости рук пытаешься наспех привести себя в порядок, которого, коли по совести, коли не бывало в юности, теперь и не увидать никогда.

Насколько хороши мы, окидывая себя внутренним оком, настолько напротив со стороны.

Впрочем, бывает иначе подчас. Тот же тёмный осенний лес встрепенётся когда, тронутый рукой нечаянного уже рассвета, и сделается прелестнее себя самого весеннего.

Жить, не оглядываясь на чужие превосходства, доводя данное тебе до совершенства – это ли не подлинная власть над судьбою? Не споры с нею, но умение применить с умом имеющееся, – не этого ли добивается от нас тот, чьё имя поминаем всуе не по злобе, не из упрямства, но из одного лишь недомыслия. Званый по пустяку, не отвлекаем ли мы его от важного?.. И… что может быть существеннее наших пустяков!

День ночь не спал, тягал до слёз колосья тимофеевки из ноздрей, рвал начёс сухой травы вдоль пробора дороги. Снег стенал совместно, плакал тихо над своею незавидной участью. Он только что был, парил над землёю, и вот уже не видно от него даже следа, смешался с нею навек…

Павел

– Милый, ты не выметешь ли внизу, а то туда уже заходить боязно… – с милой гримасой попросила меня жена.

– Не поемши?! На голодный желудок?! Уморить меня решила? – шутейно злобствуя, навис я над супругой, но та мило сморщила носик и улыбнулась:

– А я пока на стол соберу… – сказала она и чмокнула меня в щёку.

Ну, что ты будешь делать… Жена ж! Подруга жизни…

Зарядивший с ночи дождь мешал мне завершить приготовления к зиме во дворе, и я порешил потрафить дрожайшей половине, да вымести, наконец, в сухой, просторной, и невзирая, что совершенно без окон, на удивление светлой комнате под домом.

Начав со ступеней, я спустился вниз и увидал его, сидевшего на корточках, привалившегося боком к уголку:

– Павел7, это ты здесь?

Он встретил моё появление без удивления, досады или негодования, но просто дал понять, что заметил, принял, так сказать, к сведению. Мол – зашёл, ну и Бог с тобою, – твой дом, твоё дело.

Обыкновенно, где бы мы не увидались, он поднимался и шёл навстречу поздороваться, расспросить о житье-бытье. Касался руки и внимал всякой от меня ерунде. Но не нынче. Я пригляделся к нему внимательно. Лихорадочный блеск глаз выдавал в нём нездоровье и в тот же час странным манером скрашивал его отталкивающую или, что вернее, неприметную в прочее время наружность.

– Нездоровится? – сморщившись из сострадания, поинтересовался я, но он лишь шаркнул ногой, выказывая нетерпение, отчего я поскорее принялся за уборку, то и дело поглядывая на его перекошенное гримасой страдания лицо.

Стараясь не обеспокоить постояльца, стеснённый вынужденной и не вовремя опрятностью, я сперва вычистил все дальние от болящего места, но, как ни оттягивал, был принуждён подобраться, всё же, ближе.

Судя по тому как на нём был пояс из собачьей шерсти, быть может, его одолевала простудная ломота в членах или иная какая подобная хворь. Ловко, накрест, намотанный округ округлостей шерстяной наряд придавал ему вид собранного на прогулку дитяти, насупленные брови которого выдавали в нём желание вот-вот расплакаться или слишком туго стянутую няней под подбородком завязку

Я замешкался ненадолго, располагая, – как подступиться завершить уборку, не потревожив больного, когда супруга, не дозвавшись меня к стынущему уже на столе чаю, спустилась поглядеть, чем я так сильно занят. Подойдя ближе, она, как это свойственно всем дамам и девицам, вскричала в полном ужасе на высоких тонах «Паук!!!», и выбежала вон.