Иоланта Сержантова – Под грифом юности (страница 2)

Песок недолго напоминает чистый, омытый волнами с морского побережья. Смешавшись с городской пылью, его медовый в позолоту цвет тускнеет, седеет будто, но всё одно – всякого взрослого тянет потрогать его или даже, сдвинув сдвинув ребром ладони лёгкий, верхний его пласт, добраться до прохладного сырого, дабы налепить куличиков из формочки, выпрошенной «на минуточку» у малыша. Да не пару-тройку, а по всему бортику, один за одним, рядком, ровненькими. Не ради баловства в самом деле, но ощутить: и зыбкость песка, и недолговечность от того самой жизни.

Кажется, ещё недавно у самого в кармане имелась на всякий случай формочка, с жёлудем и дубовым листочком на крышечке. А вот уже нет её, затерялась где-то, и уже даже в веках.

Лето. Темнеет поздно. День тянется и тянется, как детство, в котором нет ещё ни единой зарубки, ни единой причины по-настоящему горьких слёз, но одна лишь бесконечная беспричинная радость бытия. Так кто ж по доброй воле уйдёт домой, если на улице ещё светло.

Крайний случай

Ровный равнодушному рознь

Автор

Отрез неба в белых портняжных пометках облаков. Его пространный раскрой по свыше данному лекалу, выпавшему на долю, будто взошедшему на ум… Громыханье за лесом грозы, как постукивание бабушкиной швейной машинки в ночи, за прикрытой нарочно дверью, дабы не мешать, но успеть к утру сделать обещанное.

Да только лишь завтра будет дано понять, каким оно было, а не казалось, то подстроенное, состроченное участью нынче.

Вся жизнь – на живую нитку, с булавками в интересных неудобных местах. Стоит повернуться неловко, – хорошо, коли только кольнут остротами, не церемонясь, до сладкой капли крови. А в худшем, до смешного к р а й н е м случае, – распадётся всё, упадёт к ногам изрезанными кусками души, как отреза «на платье», испорченного неумелым кроем.

Облако – хлопчатым ватином выбилось через шов рассвета, растянутый тяжёлой поступью дня, чей шаг по росе темнее сумерек, а скрозь его – весомым куском медовых сот сочится солнышко. Лоснится довольством, празднует лето, балует себя истомой и тает… тает… тает… Покуда не сделается ночь, что сперва вовсе бледна, а как обдует с нея ветерком пудру немочи, так и вновь – совершенна, свежа.

Усыпанные веснушками звёзд щёки полночи… Не коснись их некогда взглядом, не сделаться иному пиитом никогда. Ибо – всё оттоль, всё – там: и вдохновение, и черпать откуда сил держать горение души ровным…

– Равнодушным?

– Ровный равнодушному рознь.

Отрез неба изрисован мелком облака. Калька прошлого дня похожа на ту, над которой замахнутся чугунные ножницы раскройщика завтра… Или нет? – Каждому хочется быть наряду, любому – оказаться замеченным, особенным, показаться… Да запомниться, хотя бы чем! – в к р а й н е м, смешном, замешанном на предубеждении случае.

Марьяж

Он уговаривал её без малого пять недель. И когда уже почти истощилась его настойчивость, а сам грозник1был на исходе, она сдалась. Глянула не него с невинным удивлением даже и сдвинув чёлку ряски, будто фату со лба красивою нежною ручкой, произнесла:

– Да об чём говорить? Я не прочь. Не век же в девках сидеть, да и вы сударик видный, обстоятельный, солидный. Одним словом – не прохвост какой-то там, не залётный проходимец.

От изумления и счастья, обрушившегося на него разом, наш герой едва не лишился чувств. Оно, конечно, понятно – девичья гордость, всё такое, но ведь прежде она была к нему совершенно холодна! Ни разу в его сторону не взглянула, а уж и рассудила про него: и что сурьёзен, и не абы каковский.

Вот и разбери их, этих девиц. С виду проста, хотя и не без кокетства, а возьмёт в оборот – не успеешь квакнуть…

Что, собственно, и сделал наш новоиспечённый жених. И столько в том было чувств-с…

Он был, в самом деле, – ляг, всем лягухам ляг. Крупный, уверенный в себе, матёрый даже, взирающий перед собой без небрежения. Любой, самый маленький лягушонок, проживающий в пруду, мог рассчитывать на то, что не останется безо внимания и поддержки с его стороны, в случае чего. Представлялось, будто ничего не может застать этого лягуха врасплох, кроме, как оказалось, – наигранной наивности избранницы.

Впрочем, то, наверное, не плохо и не хорошо, а – как следует быть. От мужа и отца ожидается надёжность, но не менее важно ему быть и ребячливым, и нежным, а кому, как не будущей супруге, сбросить с жениха спесь, да так, чтобы он не догадался – что к чему. Пусть думает, что она дурочка, простушка, пускай верит, что без него она пропадёт… А она и впрямь пропала, ибо любит, от того и тянула с ответом все эти пять недель.

Кожаный пиджак гадюки, наброшенный небрежно на спинку кресла роскошного, приподнятого над водой листа кувшинки; бутоны, кивающие воде, будто поплавки и молодая, мирно дремлющая в объятиях супруга, – всё, что достало нам увидеть после затейливой брачной пирушки на пруду. Весёлый, по слухам, был марьяж.

Путешествие в жизнь

Уместная в путешествиях дотошность присуща не каждому. Теперь редко кто глядит за окошко. Чаще, кинув рассеянный взгляд на своё отражение в стекле, уткнётся куда-нибудь, да набирается… не уму-разуму, а рассуждений с чужих слов, из чужих рук об чужой жизни. Позабывши об своей, будто там уже полное благоденствие, размеренность и устрой.

Сидит такой, с ног до головы обыватель, кипит негодованием, либо млеет восторгом, а спроси его – отчего, какая ему с того польза, не ответит. Пустое всё. Пустяшное.

Жизнь – то же путешествие. С попутчиками и вагонными контролёрами, которые, даже не проверив билета, знают про тебя всё, всю подноготную и, – чуть что, – указуют на выход, просят следовать за собой в тамбур. А там уж – либо станешь унижаться, подсовывая супостату в потном кулаке красненькую, либо зажмуришься и спрыгнешь с поезда на ходу. Да полно, стоит ли оно того, – прыгать и подличать. Не для того всё перед тем случившееся, не об одном тебе речь, а посему негоже, чтобы так вот, разом. Тут другого, по-другому взыскивать следует, да иначе.

Не тот билет? А может, можно как-то подсобить, войти, так сказать, в положение? Да не деньгами, доглядом, умением каким, сметливостью, а ежели на другом поприще, то и пускай. Глядишь, и разрешат вернуться в вагон, да только пересадят на другое место, ближе к окошку, и попросит приглядеть – что там да как, ибо прочим покуда недосуг, но зато после спросится: об чём увиделось, как рассудилось да почто.

– Говорили нам в детстве – для успеха в любом деле нужно упорство.

– Выходит, врали?

– Не то, чтобы, только упорство годится, коли направлено на т в о ё дело, для которого ты и есть. Иначе – всё впустую, зазря, хотя землю ешь.

– А как угадать – где оно, то самое, твоё?

– То-то и оно. Наугад никак. Пробовать себя надо по-разному в разном, прислушиваться, глядишь и отыщется когда…

– Дай-то Бог…

Доброе дело

– Но ведь он мог полететь!

– Мог. Но выбрал иной путь. Сам. И свой.

Мне нравится путешествовать по железной дороге. Длинные перегоны, остановки неведомо где в ночи, вкупе с возможностью выйти из вагона, размять ноги и прогуляться по первоцветам, подышать горячим, настоенным на травах ветром.

Тем разом время стоянки немного затянулось, и в ожидании, пока проводник объявит о скором отправлении поезда, я устроился спиной к вагону полюбоваться полем, с краю которого кружились, касаясь друг дружку, два жука драгоценного зелёного оттенка.

– Вы энтомолог? – спросил меня вдруг сосед по купе, что пристроился подышать неподалёку от меня.

– Почему? – стараясь не рассмеяться, переспросил я.

– Вы с таким восторгом наблюдаете за бронзовками!

– Ну, будем считать что почти энтомолог, эксперт по насекомым, насекомовед! А если серьёзно… Видите ли, бронзовки, они как хорошие люди, умея летать, а предпочитают карабкаться по травинкам. Обнимут нежно, прижмут ко груди и царапают. С надеждой, впрочем, не причинить вреда.

Вот и люди, не все, но встречаются такие, у которых, казалось бы, – есть нужные знакомства в известных кругах, ан нет. С теми только знаются на юбилеях и поминках, а помощи не просят как бы из деликатности или из принципа, потому как – «Хотели бы помочь, помогли бы молча, а не ожидали, когда к ним с протянутой рукой. Родня ж, всё-таки, не чужие люди.»

– Надо же.. А со стороны не скажешь.

– Чего?

– Так, что вы обижены на них.

– На кого это?

– На близких!

– А я и не обижен!

– Как же?

– Да вот так! Вы не можете себе представить, какое это прекрасное чувство, зависеть только от тех, кому действительно необходим. А прочие… Хотя и родня, – пускай кусают себе локти, что могли бы, а не сделали. Добрые дела, они таковские, несделанные истомят совестью хуже плохого дела. Зло, оно ведь и отмолить можно, прощения выпросить. А то, что не сделал, хотя мог… Как исправить? За что просить? Никак и не за что.

Проводник многозначительно постучал ступенькой тамбура, пассажиры, что тоже прислушивались к разговору, все, как один смущённые, пряча друг от друга взгляды, поспешили в вагон, где забрались на свои полки, и не дожидаясь, покуда погасят свет, затихли. А поезд, шаркая колёсами, вразвалочку отправился, куда шёл, оставляя за собой в чистом поле недоумение, осевшее цветочной пылью, и надежду на то, что когда-нибудь ветер принесёт ему весть об ещё одном действительно добром деле, которое свершилось просто так.