Россыпи рубинов и смарагдов.
А над всем – лазурный купол неба,
И вдали – синеющие горы.
Восхищенный, то на живописца
Я глядел, то на его картину.
«Ну, теперь ты видишь, – мне сказал он,
В этом деле кое-что я смыслю,
Но пора заняться самым трудным».
И тогда, с великим прилежаньем,
Написал он пальчиком искусным
На опушке леса, там, где солнце
Ярким светом зелень заливало,
Написал прелестную пастушку,
Стройную, в простом, открытом платье,
Синий взор и розовые щеки,
Розы-щеки, схожие по цвету
С пальчиком, который сотворил их.
«О дитя! – вскричал я. – У кого ты,
У какого мастера учился
Рисовать так верно и правдиво
И с таким высоким совершенством?»
Не успел еще договорить я,
Закачались ветви на деревьях,
Легкий ветер закурчавил воду,
Взвил косынку на кудрях пастушки,
И тогда, – о, как я изумился! —
Девушка ногой переступила,
Обернулась и пошла к утесу,
Где сидели я и мой учитель.
И когда все, все пришло в движенье,
Воздух, волны, листья, и косынка,
И сама красавица – о боги! —
Мог ли я недвижно, будто камень,
Усидеть на каменном утесе!
«Купидо, шалый и настойчивый мальчик…»
Купидо, шалый и настойчивый мальчик,
На несколько часов просил ты приюта.
Но сколько здесь ночей и дней задержался,
И ныне стал самовластным хозяином в доме.
С широкой постели я согнан тобою,
Вот на земле сижу и мучаюсь ночью.
По прихоти своей очаг раздувая,
Ты зимний сжигаешь запас, и я тоже сгораю.
Посуду всю ты сдвинул, все переставил;
Ищу, а сам как будто слеп и безумен;
Нещадно ты гремишь; душа, я боюся,
Умчится, мчась от тебя, и дом опустеет.
Ноябрьская песня
Стрелку, – но не тому, кто сед,
Кто правит солнца бег,
Скрывает мглой небесный свет
И шлет нам первый снег, —
Но мальчику восторг певца!
Почтим того хвалой,
Кто ранит нежные сердца
Волшебною стрелой.
Он согревает мрак ночей
Порою зимних вьюг,
Дарит нам преданных друзей
И сладостных подруг.
Да вознесем его к звездам,
Чтоб вечно меж светил
Он, светлый, улыбаясь нам,
Всходил и заходил.
Саконтала́
