Что за блаженство смертному мне! Не сон ли?
Приемлет
Твой амврозийный дом гостя, Юпитер-отец?
Вот я лежу и руки к твоим простираю коленам
В жаркой мольбе: «Не отринь, Ксений-Юпитер,
меня!
Как я сюда вошел, не умею сказать: подхватила
Геба меня, увлекла, странника, в светлый чертог.
Может быть, ты вознести героя велел, и ошиблась
Юная? Щедрый, оставь, что мне ошибкой дано!
Да и Фортуна, дочь твоя, тоже, поди, своенравна:
Кто приглянулся, тому лучшее в дар принесет.
Гостеприимцем зовешься, бог? Не свергай же
пришельца
Ты с олимпийских высот вновь на низину земли».
«Стой! Куда взобрался, поэт?» – Прости мне!
Высокий
Холм Капитолия стал новым Олимпом твоим.
Здесь, Юпитер, меня потерпи; а после Меркурий,
Цестиев склеп миновав, гостя проводит в Аид».
VIII
Ежели ты говоришь, дорогая, что девочкой людям
Ты не нравилась, мать пренебрегала тобой,
После ж, подростком, в тиши расцвела ты, – я верю,
голубка:
Любо мне думать, что ты странным ребенком
росла.
Так виноградный цветок не пленяет ни формой,
ни краской,
Ягод же зрелая гроздь – радость богов и людей.
IX
В осени ярко пылает очаг, по-сельски радушен;
Пламя, взвиваясь, гляди, в хворосте буйно кипит.
Ныне оно мне отрадно вдвойне: еще не успеет,
В уголь дрова превратив, в пепле заглохнуть
оно, —
Явится милая. Жарче тогда разгорятся поленья,
И отогретая ночь праздником станет для нас.
Утром моя домоводка, покинув любовное ложе,
Мигом из пепла вновь к жизни разбудит огонь.
Ласковую Амур наделил удивительным даром:
Радость будить, где она словно заглохла в золе.
X
Цезарь и Александр, великие Генрих и Фридрих
Мне бы щедрую часть отдали славы своей,
Если бы каждому я хоть на ночь уступил это ложе:
Только строго Орк держит их властью своей.
Будь же ты счастлив, живущий гнездом, согретым
любовью,
В Лету доколь на бегу не окунул ты стопы.
XI
Грации, вам на алтарь стихотворец возложит
страничку,
К ней добавит пяток полураскрывшихся роз —
И успокоится. Любит свою мастерскую художник,
Если в ней предстает полный всегда Пантеон.
Хмурит Юпитер бровь, чело возносит Юнона;
Гордо кудрями тряхнув, вышел вперед Мусагет,
Как равнодушно Минерва глядит, а легкий Меркурий
В сторону глазом косит ласково и плутовски.
Но Кифарея дарит мечтателю нежному, Вакху,
Сладость нег суля, влажный и в мраморе взор.
Словно объятий его не забыла и сонного дразнит:
«С нами бок о бок стоять мог бы
пленительный сын!»
