Были они под рукой; тут все полезно и нужно, —
Ну а теперь это все увидеть на разных подводах
Без толку, наскоро, все перемешанным в быстром побеге!
Шкап, на нем решето с шерстяным лежит одеялом,
Зеркало под простыней, в корыто попало постеля.
Ах, как и сами мы видели за двадцать лет на пожаре,
Страх до того человека лишает сознанья, что он
Часто хватает безделицу, а дорогого не помнит.
Так и эти везут с неразумной заботою вещи
Не пригожие, только волу и лошади тягость:
Старые доски да бочки, гусиный садок и насести.
Жены и дети влачатся, под ношей узлов задыхаясь,
Тащат кульки и корзины с вещами, ненужными вовсе,
Да, тяжело человеку с последним добром расставаться!
Так по пыльной дороге тянулся толпящийся поезд,
В беспорядке мешаясь. Тому, кто на тощих животных,
Хочется ехать потише; другой впопыхах погоняет.
Вдруг послышался крик детей придавлённых и женщин,
И между ревом скота собак раздалось завыванье,
Голос мольбы стариков и больных, которые сверху
Громоздко-грузной подводы в постелях сидели, качаясь,
Но, колею потеряв, колесо забирает со скрипом
К самому краю дороги, и с насыпи фура в канаву
Падает. С маху людей, закричавших ужасно, далеко
Кинуло в поле, – но, к счастию, так, что никто не убился:
Им вослед сундуки повалились, но ближе упали.
Право, кто видел падение, тот ожидал, что увидит,
Как тяжелые шкапы и ящики всех передавят.
Фура сломалась, и люди лежали без помощи – каждый
Мимо ехал и шел, озабоченный только собою.
Всех за собой нетерпенье и общий поток увлекали.
Мы поспешили на помощь – и что же? Больные и старцы,
Те, которым и дома едва выносимо страданье
Долгое, здесь распростерты лежат, от боли стоная,
Солнечным зноем палимы и в серой пыли задыхаясь».
Тронут, на это сказал человеколюбивый хозяин:
«Если бы Герман нашел и снабдил их платьем и пищей!
Я не желал бы их видеть: мне больно смотреть на несчастье.
Тронуты первою вестью такого страданья, мы тотчас
Скудную лепту от наших избытков послали, чтоб только
Нескольким помощь подать, а тем и себя успокоить.
Но не станем печальных картин обновлять перед нами:
Страх проникает и то очень быстро во грудь человека,
А забота мне даже и самого зла ненавистней.
В дальнюю комнату лучше пойдем: там очень прохладно,
Солнце в нее никогда не вступает, и воздух горячий
В толстые стены нейдет; а маменька полный стаканчик
Старого нам принесет, чтобы было, чем думы рассеять.
Здесь не весело пить: мухи вьются, жужжа, над стаканом».
Все удалились они и довольны были прохладой.
Мать принесла им заботливо чистую влагу напитка
В светло граненой бутылке, на ясном подносе из цинка
С зеленоватыми рюмками – истым бокалом рейнвейна.
Так все трое они обсели светло налощенный
Круглый коричневый стол на тяжелых, незыблемых ножках.
Весело пело стекло у хозяина и у пастора;
Только третий сидел, неподвижно задумчив над чашей.
И к нему обратился хозяин с доверчивой речью:
«Пей, сосед дорогой, покамест милость Господня
Нас хранит и в грядущем также будет хранить нас!
Кто не сознается, что со времени злого пожара
Он, наказав однажды и строго, нас радовал снова
И охранял непрестанно, как сам человек охраняет
Более всякого члена любезную ока зеницу?
Что ж, неужели Он впредь нас оставит своей благодатью? —
