Не побоится утвержденья:
Не верую в него?
Он, вседержитель
И всехранитель,
Не обнимает ли весь мир –
Тебя, меня, себя?
Не высится ль над нами свод небесный?
Не твердая ль под нами здесь земля?
Не всходят ли, приветливо мерцая,
Над нами звезды вечные? А мы
Не смотрим ли друг другу в очи,
И не теснится ль это все
Тебе и в ум и в сердце,
И не царит ли, в вечной тайне,
И зримо и незримо вкруг тебя?
Наполни же все сердце этим чувством,
И, если в нем ты счастье ощутишь,
Зови его как хочешь:
Любовь, блаженство, сердце, бог!
Нет имени ему! Все в чувстве!
А имя – только дым и звук,
Туман, который застилает небосвод.
Как это хорошо, мой друг!
Священник так же это объясняет,
Немножко лишь в других словах.
Везде, мой друг, во всех местах
Сиянье неба восхваляет
Весь мир на разных языках –
И мой не хуже их нимало.
Да, как послушаешь, сначала
Все будто так, но горе в том,
Что не проникнут ты Христом.
Дитя мое!
Я ужас ощущаю
Давно уже, скорблю всем существом,
Когда тебя всегда я с ним встречаю.
С кем это?
С кем повсюду ходишь ты.
Он ненавистен мне от сердца полноты!
Изо всего, что в жизни я видала,
Я не пугалась больше ничего,
Лишь гадкого лица его.
Поверь мне, куколка, не страшен он нимало.
Его присутствие во мне волнует кровь.
Ко всем и ко всему питаю я любовь;
Но как тебя я жду и видеть жажду,
Так перед ним я тайным страхом стражду;
Притом мне кажется, что плут он и хитрец,
И если клевещу – прости меня, творец!
И чудакам, как он, ведь жить на свете нужно!
Нет, жить с таким я не могла бы дружно!
Он всякий раз, как явится сюда,
Глядит вокруг насмешливо всегда,
В глазах его таится что-то злое,
Как будто в мире все ему чужое;
Лежит печать на злом его челе,
Что никого-то он не любит на земле!
С тобой всегда я так довольна,
Мне так легко, тепло, привольно;
При нем же сердцем унываю я.
Ах ты, вещунья милая моя!
И столько он мне ужаса внушил,
Что, если к нам войти ему случится,
И ты как будто мне уже не мил.
При нем никак я не могу молиться;
