«Чья бы мудрость могла прекрасное вызвать признанье
Этой девушки доброй и нам раскрыть ее душу?
Разве забота сама тебе не в восторг и не в радость?
Сам теперь говори. К чему объясненье чужое?»
Герман вышел вперед с веселья полною речью:
«Не сожалей о слезах и этой летучей печали:
Ею закончено счастье мое и твое, я надеюсь.
Милую чуждую девушку не искать в услуженье
Я к колодцу ходил: любви заискать приходил я.
Только – увы! – мой трепетный взор был не в силах проникнуть
Склонность в сердце твоем – в очах твоих только заметил
Я привет, повстречав их на зеркале тихом колодца.
В дом тебя отводить половиной мне счастия было, –
Вот ты его довершила. О, будь же благословенна!»
Девушка, сильно растрогана, юноше в очи глядела,
Не избегая объятий его и лобзаний – вершины
Радости, если они давно желанной порукой
Счастья, которому, любящим кажется, нет и предела.
Все пастор затем объяснил остальным предстоящим.
Девушка вышла вперед, в умиленьи отцу поклонилась
И, целуя руку, которую он не давал ей,
Так сказала: «Прошу извинить при моем изумленьи
Прежние слезы печали и эти слезы восторга.
О, простите мне первое чувство, простите и это,
Дайте мне только сперва привыкнуть к новому счастью.
Первая пусть неприятность, внесенная мною, смущенной,
Будет последней. К чему обязалась служанка усердно, –
Вам с любовью услуживать, – дочь исполнить готова».
И отец ее тотчас же обнял, слезы скрывая.
Мать подошла и ее целовала от чистого сердца.
Взявшись за руки, обе женщины плакали молча.
Добрый, умный пастор сперва отцовскую руку
Взял поспешно и снял кольцо обручальное с пальца
(Только не вдруг: оно на округлом суставе держалось),
После у матери снял кольцо и, детей обручая,
Так сказал: «Вторично да будут назначены кольца
Эти союз закрепить, во всем походящий на старый.
Юноша проникнут к девушке страстью глубокой,
Девушка нам говорит, что и юноша мил ей не меньше.
Так обручаю вас здесь и в грядущем благословляю».
Кланяться тотчас стал сосед, всех благ пожелавши;
Но как только пастор кольцо золотое на палец
Девушки стал надевать, изумлен, увидал он другое,
То, которое Герман еще у колодца заметил.
И пастор обратился с шуточно-дружеской речью:
«Как, вторично ты обручаешься? Только бы первый
Твой жених к алтарю не пришел с возбраняющим словом».
Но она отвечала: «О, пусть мне дозволят минуту
Воспоминаньям отдать: их стоит добрый, который
Дал мне, прощаясь, кольцо и сам не вернулся в отчизну.
Все он предвидел, когда, желаньем свободы и жаждой
Подвигов при новом порядке он вызван невольно
Был в Париж, где его темница и смерть ожидали.
«Друг мой, – сказал он, – прости. Я иду, потому что на свете
Все, как кажется мне, уничтожены прочные связи:
Основные законы сильнейших держав ниспровергли,
От старинных владельцев отторгнуто их достоянье,
Дружба от дружбы: так пусть и любовь расстается с любовью.
Здесь я тебя покидаю; а где мы снова сойдемся –
Кто может знать? Разговор наш может быть и последним.
Как справедливо твердят, человек на земле только странник.
Более странником стал теперь, чем когда-либо, каждый:
Земли стали не наши, сокровища все переходят,
Золото и серебро чекан заветный теряют,
Плавясь. Все в движеньи, как будто бы мирозданье
