Ворот рубашки лежит, опрятными складками собран,
Так что рисует на белом округлость ее подбородка,
Ясно и смело красуется всей головы очертанье,
В несколько раз на серебряных шпильках навернуты косы,
Синими складками ниже поддевки красуется юбка
И на ходьбе обнимает красивую, стройную ногу.
Только я вам говорю, и особенно стану просить вас:
С девушкой вы ни полслова, не дайте заметить ей тайны:
Слушайте только других, да что они вам порасскажут.
Как наберете вестей отца и мать успокоить,
Возвращайтесь ко мне, и дальнейшее мы пообсудим.
Вот что выдумал я дорогой, ехавши с вами».
Так говорил он. Друзья между тем поспешили к деревне,
Где по садам, по домам и сараям толпилися люди
Кучами, вдоль же дороги стояли повозка к повозке.
Подле возов лошадей и волов кормили мужчины,
Женщины всюду белье по заборам и пряслам сушили,
А у ручья, веселясь, плескались резвые дети.
Так, пробираяся между повозок, людей и животных,
Шли соглядатаи, вправо и влево смотря, не видать ли
Где-либо образа девушки, сходного с тем описаньем, –
Только напрасно: нигде не являлась прекрасная дева.
Стала теснее вокруг толпа сгущаться, мужчины
Подняли спор за повозки, и женщины тут же вмешались
С криком. В эту минуту старик почтенного вида
К ним подошел – и немедля затихли шумные споры,
Только знак замолчать он угрозой отцовскою подал.
«Или несчастия нас, – восклицал он, – еще не смирили,
Чтобы друг к другу мы снисходительней были, хотя бы
Кто и на время забыл соразмерить свой каждый поступок?
В счастьи взыскательны все: ужель, наконец, и несчастье
Вас не научит не ссориться с братом, как в прежнее время?
Чтоб заслужить милосердие, вы уступите друг другу
Место на чуждой земле и делите имущество ровно».
Так говорил он. Все замолчали и стали покойно,
Гнев усмиря, приводить в порядок скот и повозки.
Слову чужого судьи внемля и в нем замечая
Миролюбивый рассудок, к нему пастор обратился
И, говоря, приступил с такой значительной речью:
«Правда, отец мой! Покамест народ проживает тихонько
В счастьи, питаясь плодами земли, дары приносящей
С каждым временем года и с каждой новой луною,
Все в то время само собою приходит, и всякий
Сам для себя и хорош, и умен, и живет, как живется,
Тут разумнейший муж отличаться от прочих не может.
Все событья идут тихонько обычной дорогой.
Но лишь только нужда, расторгая условия жизни,
Зданье веков подорвет, по садам пронесется и нивам,
Жен и мужей, из жилища обычного выгнав, заставит
Денно и нощно скитаться, с боязнью в душе, по чужбине, –
Ах, в то время невольно к разумному все обратятся,
И не напрасно теряет он мудрое слово совета.
Вы не судьей ли, отец, между этим бегущим народом?
Мне так кажется: вы усмирили так скоро волненье.
Право, сегодня вы мне явились одним из вожатых
Тех, что народам-изгнанникам путь открывали в пустыне:
Точно как будто с Навином беседую иль Моисеем».
И на это судья отвечал со значительным видом:
«Истинно, может наш век сравнен быть с теми веками
Важных явлений, о коих история нам повествует.
Кто вчера да сегодня прожил в настоящее время,
Прожил целые годы: такое скопленье событий.
Я когда оглянусь, то кажется мне, что седою
Старостью я удручен, – а силы во мне еще свежи.
О, мы смело себя сравняем с теми, которым
