Иоганн Гёте – Фауст. Страдания юного Вертера (страница 234)

После обеда он приказал слуге упаковать вещи, порвал много бумаг, затем отправился в город и оплатил последние счета. Вернувшись домой, он вскоре, невзирая на дождь, вновь отправился к городским воротам, прошел в графский парк, долго бродил по окрестностям, воротился назад вечером и взялся за перо.

«Вильгельм, я нынче в последний раз видел поле, лес и небо. Прощай же и ты! Дорогая матушка, простите меня! Утешь ее, Вильгельм! Да благословит вас Бог! Все мои дела улажены. Прощайте! Мы еще увидимся, и встреча наша будет радостной».

«Я отплатил тебе злом за твою доброту, Альберт. Прости меня. Я нарушил мир твоего дома, я посеял меж вами недоверие. Прощай! Я положу этому конец. Ах, если бы моя смерть могла сделать вас счастливее! Альберт! Альберт! Дай этому ангелу счастье! И да пребудет благословение Господне над тобой!»

Вечером он долго перебирал бумаги, многие порвал и бросил в печь, остальное сложил в несколько пакетов и запечатал, адресовав их на имя Вильгельма. То были краткие заметки и разрозненные мысли, из коих некоторые нам довелось видеть. В десять часов, велев подбросить дров в камин и принести бутылку вина, он отпустил слугу, каморка которого, как и хозяйские комнаты, находилась на заднем дворе и который лег спать не раздеваясь, дабы утром быть наготове, так как господин его сказал, что почтовые лошади поданы будут к шести часам.

«После одиннадцати

Все так тихо вокруг, и душа моя так покойна. Благодарю Тебя, Господи, что в эти последние минуты Ты даровал мне тепло и силы.

Дорогая! Я подхожу к окну и вижу сквозь стремительно летящие мимо тучи мерцание редких звезд на этом вечном небосклоне! Нет, вы не упадете! Предвечный Бог надежно хранит вас в Своем лоне, как и меня. Я вижу звезды Большой Медведицы, любимейшего моего созвездия. Вечерами, когда я уходил от тебя, оно горело над твоими воротами. В каком упоении смотрел я на него, порою с воздетыми к небу руками, словно перед священным алтарем моей звенящей от блаженства души! О, Лотта, мне все напоминает о тебе! Ты объемлешь меня, точно свет! Я, как дитя, жадно хватал даже самые незначительные вещи, которые ты освятила своим прикосновением!

Милый силуэт на стене! Я завещаю его тебе, Лотта, и прошу тебя хранить его как талисман. Сколько поцелуев напечатлел я на него, сколько раз приветственно махал ему рукой, уходя из дома или возвращаясь назад. В коротенькой записке я просил твоего отца позаботиться о моих бренных останках. На церковном кладбище, в дальнем углу, у самой ограды, стоят две липы; там я желал бы обрести последний свой приют. Он не откажет мне, он исполнит просьбу своего друга. Попроси и ты его об этом. Я, бедный, несчастный грешник, не хочу смущать благочестивых христиан своим кощунственным соседством. Ах, как бы мне хотелось быть погребенным вами при дороге или где-нибудь в уединенном месте долины, чтобы священник и левит, благословясь, прошли мимо надгробного камня, самарянин же обронил слезу сострадания[87].

Пора, Лотта! Без трепета беру я в руки холодную страшную чашу, которая прольет мне в грудь хмельное забытье смерти! Ты сама наполнила ее для меня, и я не стану медлить. До дна! До капли! Вот как исполнились все надежды и чаяния моей жизни! Холоден и бесстрастен, стучусь я в железные врата смерти.

О, если б я удостоился счастья умереть за тебя, Лотта! Принести себя в жертву за тебя! Я охотно, с радостью умер бы, если бы мог вернуть тебе покой и сладость жизни. Пролить свою кровь за любимых и друзей и своей смертью возжечь для них пламень новой, многократной жизни – такой жребий выпал лишь немногим избранным.

Я хочу, чтобы меня похоронили в этом платье, освященном прикосновениями твоих рук; о том же просил я и твоего отца. Душа моя воспарит над гробом. Содержимое моих карманов пусть останется неприкосновенным. Этот розовый бант, который был на твоей груди, когда я впервые увидел тебя в окружении малышей… – о, расцелуй их за меня и расскажи им о печальной участи их несчастного друга. Милые мои! Они и сейчас обступили меня веселою толпой. О, как я сроднился с тобою с первой же минуты! И уже не в силах был расстаться с тобой!.. Этот бант я хочу унести с собою в могилу. Ты подарила мне его в день моего рождения! Как я упивался этими радостями!.. Не думал я, что мой путь приведет меня сюда!..

Не плачь! Прошу тебя, не плачь!

Они заряжены… Часы бьют полночь! Что ж… Лотта! Лотта! Прощай! Прощай!»

Сосед увидел вспышку пороха и услышал выстрел, но, так как все тут же стихло, он не придал сему происшествию особого значения.

Утром, в шесть часов, слуга вошел со свечой в комнату Вертера и нашел господина лежащим на полу, увидел пистолет и кровь. Он стал звать и трясти его, но ответом ему было лишь слабое хрипение. Он бросился за доктором, побежал к Альберту. Лотта услышала дверной колоколец и задрожала всем телом. Она разбудила мужа, они спустились вниз, слуга, всхлипывая и запинаясь, сообщил им ужасную новость; Лотта без чувств упала к ногам Альберта.

Доктор, явившись на место трагедии, тотчас понял, что спасти несчастного, все еще лежавшего на полу, невозможно. Пульс его еще бился, но все члены были парализованы. Он прострелил себе голову; пуля, войдя в лоб чуть выше правой брови, вышибла часть мозга. Ему отворили жилу на руке, кровь заструилась; умирающий еще дышал.

По крови на подлокотнике кресла можно было заключить, что он произвел выстрел, сидя за письменным столом, соскользнул на пол и долго бился в судорогах. Теперь он лежал на спине головой к окну, в синем фраке с желтым жилетом и в сапогах.

Весь дом, вся улица, весь город пришли в волнение. Приехал Альберт. Вертера тем временем уложили на кровать, перевязали ему лоб; лицо его уже мало чем отличалось от лика покойника, тело было неподвижно. Легкие все еще издавали ужасный хрип, то слабеющий, то усиливающийся; смерть должна была наступить с минуты на минуту.

Вина выпил он не много, о чем говорила едва початая бутылка. На поставце для письма лежала раскрытая книга – «Эмилия Галотти»[88].

Потрясение Альберта и горе Лотты мы позволим себе обойти молчанием.

Старый амтман, узнав о случившемся, тотчас верхом примчался к дому Вертера, бросился к своему юному другу и стал целовать его, обливаясь горькими слезами. Вскоре пришли пешком старшие сыновья его; стоя на коленях перед кроватью с выражением безутешного горя, они тоже целовали руки Вертера, его губы; старшего же из них, его любимца, силою оторвали от него, лишь когда он скончался. Он умер в полдень. Благодаря присутствию амтмана и принятым им мерам, всеобщее волнение постепенно улеглось. По его распоряжению около одиннадцати часов ночи Вертера похоронили на избранном им самим месте. В последний путь его провожал лишь старик с сыновьями. Альберт не мог присутствовать на погребении: жизнь Лотты была в опасности. Гроб несли мастеровые. Священника во главе траурной процессии не было.

Герман и Доротея

Поэма

I

Каллиопа судьба и участие

«Я не видал, чтобы площадь и улицы были так пусты! Город –  шаром покати! будто выморочный, и полсотни, Кажется мне, изо всех обывателей в нем не осталось. Вот любопытство что делает! Всякий бежит до упаду, Чтобы только взглянуть на печальный изгнанников поезд. Будет с полмили до той дороги, которой им ехать, А, невзирая на пыль и полуденный зной, – побежали. Право, я с места не тронусь затем, чтобы видеть несчастье Добрых бегущих людей, с уцелевшим именьем. Несчастным Чудные страны за Рейном оставить пришлось и, на нашу Землю ступя, захватить уголок безмятежно, счастливый Этой обильной долины, следя за ее направленьем… Ты поступила прекрасно, жена, что, из жалости, сына К бедным с холстиною старой, с питьем отпустила и пищей Для раздачи, затем, что давать –  есть дело богатых. Малый-то как покатил! Да как жеребцами он правит! Право, повозочка новая очень красива, удобно В ней четверым поместиться, и кучеру место на козлах. Нынче один он поехал, смотри, как свернул в переулок». Так, доволен собой, у домовых ворот против рынка Сидя, жене говорил «Льва золотого» хозяин. И на слова его так отвечала разумно хозяйка: «Право, старую я дарю неохотно холстину: Часто на множество нужд ее и за деньги не сыщешь, Если понадобится. Только нынче с такою охотой Много рубашек получше и наволок я отдавала: Слышала, дети и старцы идут по дороге, раздеты. Только –  простишь ли ты мне? – и в твоем я шкапу похищала, И особливо, что твой халат с индийским узором Я отдала. Он и жидок, и стар, да и вышел из моды». Но, улыбнувшись на то, ей ответствовал добрый хозяин: «Все-таки старого жаль мне халата из ситцу –  индийский Был настоящий; такого теперь ни за что не достанешь. Правда, его не носил я. Теперь хотят, чтоб мужчина Все ходил в сюртуке иль всегда красовался в бекеше; Вечно ходи в сапогах, – в изгнании туфли и шапки». «Видишь, – сказала жена, – иные из тех воротились, Что смотрели на поезд: должно быть, уж он миновался. Как башмаки запылились у них, как лица пылают! Каждый держит платок носовой и пот утирает. Нет! в такую жару далеко так на зрелище это Я не кинусь бежать. И мне, право, довольно рассказов».