Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 57)
И опять же и то взять в толк. Куда мне надо? Мне надо в деревню.
И вот вы и посудите… Деревня это, речка, гуси плавают, церковь. Ребята на выгоне — все как следует… И тут мое почтенье — бонба, а на бонбе — я…
Первое что — переполох, а второе — не поверят. Конечно, не поверят.
— Врет! Глаза отводит…
И сейчас, только что ты, слава тебе Господи, слез…
— Ах, дескать, господа старички…
— А тебя к становому!
А там уж разговор короток.
Сейчас:
— Где взял?
Вот ты тут и вертись перед ним.
— Сокрал?
— Никак нет, ваше благородие!
Да разве он поверит! Ни за что не поверит. Ни в жисть— хоть под присягу.
Сейчас:
— Сотский, десятский!
В холодную.
Вот тебе и бонба, вот тебе и Сорокин!
— Я дескать, из Артура.
— Чего?..
Знаете, этак брови, этак глаза — как бык.
— Чего?..
— Артиллерист, дескать, я.
— Я тебе дам, артиллерист! Письмоводитель!
Тот, конечно, выскочил. Как козлик…
— Бе-бе-бе, бе-бе-бе!
Верть, верть — за стол. Послюнил перо, подвинул бумагу. Пошла писать!
И сейчас тебя, раба божьего, сначала в протокол, а потом в холодную.
— Сиди!
Вот я думаю:
«Бог с ней. С бонбой»…
Думал, думал:
«Кого?»
И тут сейчас в ухо:
«Меня!..»
Тоненьким этаким голоском.
Оглянулся, — никого.
Господи Иисусе Христе!..
А он:
— Не пужай…
Потому что, конечно, это ему все равно, что в горячую воду опустить.
Да…
— Не пужай…
Тут я и спятил.
Стой, думаю… И сейчас это рукой, рукой назад… А сам чую: царапается по мне это-то, все равно как котенок… Да… рукой, — рукой, это значить… хвать… Смотрю — хвост. Хорошо… Значить, я его за хвост…
Давай тянуть, давай тянуть… А хвост-то длинный, может, в аршин… Так я его— сам тяну, а сам на палец наматываю. И чую, что теплый.
А он это царап-царап по спине — лапами за мундир хватается.
Ах ты, чтоб тебя!..
Ей Богу… Вот и сейчас на спине в двух местах разодрано. Тянул — тянул… Стащил.
Стащил, а он — брык вниз головой. Так и повис на пальце. Как обезьяна. Кривляется. Вертелся — вертелся…
— Служивый…
— Чего?
А сам это знаете, подальше — подальше его от штанов, потому что вижу — так и норовит либо в карман, либо так в штаны вцепиться.
Да…
— Чего?
— Я, говорит, буду тебе служит верой и правдой, только у меня этак может быть прилив крови. Ослобони, — говорит.
«Ага!» — думаю.
А он опять:
— Ослобони…
И все это лапами, все лапами… Так и норовит за штаны.
Думал я думал… Для чего он мне… Мал очень. Сесть на него— что от него останется?
А он:
— Могу!
— Что, — спрашиваю, — можешь?
— Все могу.