Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 58)
— И в деревню можешь?
— Куда угодно.
И вот же, какой каналья!
— Ты, — говорит, — такой-то губернии, уезда такого-то, такой-то волости.
Все рассказал.
Ну, я сейчас присел; стал он на ножке, копытцами — топ-топ. Потом стряхнулся.
А я… портной один научил… у меня и сейчас он в кармане — мел. Вынул мел… Да… Крест ему на спину!
Взял и поставил…
Так что же вы думаете! Весь так и перегнулся. Все равно как огнем его жигануло.
«Ай да портной», — думаю.
И вижу, стал он рость-рость… Рос-рос… Лохматый стал. На лбу рога… Сам растет, и хвост растет тоже. А хвост-то у меня в руке.
Чую, распирает мне пальцы… Прямо как надулся.
Тут я не долго думавши — к нему на плечи да за рога. Да его коленками под пузо. Окорячил.
— Служивый…
— Нет, — говорю, — не служивый теперь я тебе!
— А как?
— А называй, — говорю меня, — ваше благородие.
Потому что думаю: ведь он чорт. Чего с ним? Да…
— Куда, — спрашивает, — прикажете, ваше благородие? В деревню?
— В деревню, говорю.
Как скакнет он!.. Как пошел, как пошёл… Куда тебе бонба! Только в ушах свистит. Прямо по воздуху. Как птица!
III
Ну, стало-быть, летим… да… Гляну, вниз— аж голова кружится, — до того высоко.
А ничего, все хорошо видно.
Китайцы это, значить, чай пьют, косы заплетают, японцы — какие рис сажают, какие на плацу: раз-два, раз-два… Левой… левой!.. Кру-гом!.. — строго учатся, словесность проходят:
— Кто у нас царь?
— Микада!
Какой, конечно, правильно говорить, какой соврет.
— Кто царь?
А он — луп-луп глазами.
Сейчас ему в морду — раз…
Все как следует.
Хорошо. Дальше, больше… Хунхузы пошли… Пустопорожние места… А то и так — ничего не видно, одна темь… Гляжу потом — дорога. Паровозы свистят, колеса стучать: дыр-дыр-дыр, дыр-дыр-дыр.
Гляжу — наших везут.
Сидят себе, голубчики, ножки свесили.
Кричу:
— Не робей, ребята!
А они:
— Гляди, гляди!..
Вижу шапки долой крестятся.
Ах, — думаю, — да ведь я на чорте…
Одначе — ничего. Бог пронес. Думаю, какой еще из ружья пустить. Нет, ничего, все благополучно…
Дальше, значит. Байкал перелетели… Глянул вниз — рыбы видимо невидимо— стадами ходить. Сомы, осетры, белуга.
Эй, — думаю, — нам бы это теперь, да на сковородку, да с маслицем. И в прок посолить можно… Насушить тоже.
А она… Поди… Смеется… Ей Богу. Т. е. рыба.
Выставилась из воды:
— Гы-гы-гы, гы-гы-гы…
Как человек.
Плюнул я… Дальше!
Вижу… Господи Боже мой!.. Уж и дома…
Этак лесок, этак стадо ходит…
Я сейчас в лесок… Спустился… Слез с чорта.
— Ну, — говорю, — как теперь быть?
— А очень, — говорит, — просто.
И сейчас — хлоп… Опять маленький стал. Меньше котенка. — В карман— говорит, — можно?
— А щекотать не будешь?
Думаю:
«В самом деле завозится — щекотно… Да…»
— Не будешь?
— Никак нет.
— Ну, садись!
Подставил ему карман. Бац… Смотрю уж в кармане. Пошел я. Конечно, карман немного оттопырился, однако пошел. Думаю, в случае ежели спросят, скажу, кисет с табаком.
Вышел, значить, из лесу, тут сейчас дорога. Пылища— страсть. Только ветра нету. Тихо. Направо — рожь, налево— гречиха. В цвету вся… белая-белая. Осьминник так или полдесятины. Пчелы над ней.
— Гу-у-у…
Гудут… Жаворонки это: