Иоанн Муравлев – Книга Налуо. Рождение (страница 2)
«Не беспокойтесь, они присмотрят за домом пока вас нет, – голос всё отдалялся, – вы скоро вернётесь.»
В доме осталось двое. Один присел на лавку в углу, а второй стал копаться в вещах на столе.
«Не утруждайся, – раздался старый уставший голос из угла. – сейчас посидим пару минут и пойдём. Я уже давно должен был спать.»
Второй возразил: «Но мы можем пропустить что-то важное!»
«Важное? Ничего ВАЖНОГО в доме нищей швеи ты не найдёшь. Особенно в потёмках.»
Тот, что копался у стола закончил и подошёл к углу комнаты.
Послышалось бряцанье.
«В этом сундучке что-то может быть, не зря его заперли.»
«Я видел много таких сундуков, поверь мне – в этом только тряпки и хорошо, если несколько медяков. А ключи всегда запрятаны так, что легче сломать. Пойдём, я сейчас прям тут засну.»
«Ладно…» – раздосадованно согласился второй.
Они вышли. Шаги стихли.
Налуо вылезла. Дверь была слегка приоткрыта, и с улицы заходил холод. Она закрыла дверь, но не легла спать. В тишине комнаты её взгляд упал на краешек белой ткани, торчащий из-под маминой подушки. Девочка потянула за него и вытащила небольшой платочек – тот самый, что мама вышивала тайком. На нём светились тонкие серебряные нити, складываясь в сложный узор. Налуо прижала платок к лицу. От него пахло мамой и далёким летним небом. Забравшись под одеяло и сжав платочек в кулачке, она наконец уснула.
Девочка проснулась утром… мамы не было. Она села на краешек кровати, где они вчера слушали сказку, и потрогала одеяло. Оно хранило мамин запах – теплый, как летний хлеб. Девочка закрыла глаза и попробовала представить ту самую Звёздочку в пещере. Она представила её свет таким ярким, что он прогнал из комнаты серую утреннюю муть.
«Мама – как Солнце, – подумала Налуо. – Она просто ненадолго спряталась за тучу. Она вернётся». И, повторяя это про себя как заклинание, она пошла есть.
Она лежала на кровати и смотрела в потолок. В голове у неё вертелась сказка. «Я – маленькое окошко, – прошептала она, – как Звёздочка». Но в её груди было темно и тихо, и она не чувствовала внутри никакого света, только щемящую пустоту, похожую на ту самую тёмную пещеру. Тогда она встала, подошла к заиндевевшему окну и выдохнула на стёклышко. На миг проступил прозрачный кружок. Налуо прижалась к нему лбом и увидела, как снаружи, сквозь морозный узор, пробивается слабый луч зимнего солнца. Он не грел, но был виден. «Мамин свет где-то там, – подумала она. – А я – просто замерзшее стекло. Но если я буду чистым, он сможет пройти». Она простояла так, пока от её дыхания не растопился целый просвет.
Настал вечер. Налуо доела последний кусочек хлеба, и снова легла спать одна.
Когда она проснулась утром, кушать было нечего. Налуо сидела голодная и плакала. От слёз щипало глаза и перехватывало горло. Плакать от голода было стыдно и глупо, но она не могла остановиться.
Потом слёзы сами собой кончились. Осталась только пустота в животе. Налуо утерла лицо рукавом и посмотрела на большой сундук в углу.
«Мама не разрешала лазить в сундук»
Но мамы не было. А кушать хотелось.
Она сползла с кровати и опустилась на колени возле изголовья кровати, где матрас чуть отходил от спинки. Девочка нащупала в щели холодный металл. Налуо вытянула его. Ключ был маленький, простой, но держа его, девочка чувствовала, будто держит кусочек маминого секрета, частицу взрослого мира.
Сундук пах лавандой и старым деревом. Замок щёлкнул громко. Крышка отворилась со стоном, и на девочку пахнуло теплом маминых платьев и запахом сухих трав, зашитых в мешочки.
Она не стала перерывать всё. Аккуратно, Налуо стала ощупывать сложенные вещи по краям, там, где мама обычно прятала важные мелочи. Она нащупала гладкую шкатулку с пуговицами, свёрток с лентами… И вот, в самом углу, под сложенным в несколько раз шерстяным платком, её мизинец коснулся чего-то круглого и холодного.
Налуо затаила дыхание. Она осторожно отодвинула платок.
«Я нашла!» – прошептала Налуо, и её губы сами растянулись в улыбке, первой за эти долгие дни.
В сером свете, падающем из окна, в глубине сундука тускло блеснуло. Монетка. Настоящая. Серебряная.
Щемящая пустота в животе отступила, её вытеснила волна тёплой радости. Это была не просто монета. Это был знак. Знак того, что мама, даже уйдя, заботится о ней.
«И никакая моя мама не нищая! Мы просто живём скромно…»
Девочка вынула монетку, сжала в кулачке, почувствовав её твёрдые, чуть неровные края. Холод металла быстро сменился теплом её ладошки.
Она больше не плакала. Она была Звёздочкой, которая только что нашла в своей пещере спрятанный запас света.
Налуо оделась, взяла блестящую монетку и вышла из дома.
В белых сапожках с цветочками девочка вышла на главную улицу. Высокие дяди и тёти спешили по своим делам, и никто не обращал на неё внимания.
Налуо вспомнила, как мама в прошлом году водила её смотреть на плясунов. Там продавали пирожки, а ещё там было шумно и весело.
«Гляну одним глазком, пока мама не видит», – подумала она, и засеменила в сторону площади, нащупав в кармане монетку.
Взрослые стояли стеной. Налуо видела только спины, ноги, подолы. И громкий, как шум реки гул толпы.
«Пропустите, пожалуйста!» – позвала девочка, но её тоненький голосок потерялся в общем шуме. Никто не обернулся.
Тогда Налуо присела и стала протискиваться. На пути ей попадались толстые сапоги в грязи, чьи-то валенки, подолы длинных шуб. Её красивые белые сапожки с цветочками раз за разом вязли в мокром, талом снегу, который на площади превратился в серо-коричневую кашу. Сперва Налуо огорчалась, глядя на забрызганные цветочки, но потом и вовсе перестала смотреть – так хотелось увидеть представление.
Воздух сладко и противно отдавал чем-то железным, от чего щипало в носу.
И вот, проползя под последним широким кафтаном, она оказалась впереди.
Перед ней открылся помост. Девочка облегчённо вздохнула, подняла голову и замерла.
Она не поняла представления.
Монетка выпала из руки, упав в грязь.
Налуо просто смотрела, как её добрая, любящая мама, хрипя и извиваясь, плачет кровавыми слезами из пустых глазниц.
Глава вторая
С самого утра низкие тучи навалились на А’маа.
Люди шли на площадь… Они стекались из переулков, как ручейки грязной талой воды, сливаясь в один поток.
Одни испытывали страх, другие – нетерпеливое предвкушение. Дети не бежали впереди. Их крепко держали за руки, а самых маленьких несли на руках – чтобы запомнили.
Площадь, обычно утопающая в грязи, сегодня была слегка усыпана свежим песком. В центре, на невысоком деревянном помосте, стоял столб, тёмный от старости. Когда толпа сгустилась, образовав живое кольцо, из прохода между домами вывели женщину. Она шла, почти не поднимая ног, её волочили под руки двое стражников. На ней была домашняя, поношенная рубаха, местами висевшая лохмотьями, сквозь которые проступали синие и багровые пятна. Лицо было опухшим, губы рассечены, во рту кляп. Одну руку она прижимала к груди, согнутую под неестественным углом. Она смотрела поверх голов толпы, туда, где должно было быть солнце, но висела лишь сплошная серая пелена. В её глазах было изнеможение и странная, ледяная ясность. Казалось, она уже была где-то далеко, и здесь осталось лишь её избитое тело.
«Слышал? Вышивала ересь… Богохульница… Поделом…» – тихий шепот проходил по толпе.
За женщиной шли служители трёх, в черных хитонах вышитых серебром.
Женщину привязали к столбу грубыми верёвками.
На помост взошел главный жрец. Он поднял руку и наступила полная тишина. Он заговорил:
«Смотрите, люди А’маа! Смотрите и внемлите!
Пред вами не просто женщина. Пред вами – дыра в самой ткани нашего мира! Малая щель, через которую в наши дома, в умы наших детей, в саму душу нашего народа может просочиться скверна! И сегодня мы – все мы – призваны зашить эту дыру!
Глупцы скажут: “Она вышивала. Что в том дурного? Рукоделие – занятие благочестивое.” Но иглой своей она вышивала не цветы и не благословенные образы Трёх. Она вышивала сомнение! Она вплетала в узор тихий шёпот: “А есть ли Свет? А истинен ли Путь? А может, есть иной закон?” Она вышивала – тихо, в уголке, думая, что стены защитят её от взора Того, Чей Лик – Ослепляющая Ясность! От воли Того, Чьё Имя – Непоколебимый Порядок! От Силы Того, Чья Длань – Всесокрушающее Смирение!
Она думала, что творит в тайне. Но ничто не утаится от Мум’Инуна! Его взор, Ослепляющий и Всевидящий, пронзает любые стены, любые покровы лицемерия! Её узоры были найдены. И что же мы увидели? Мы увидели не ошибку заблудшей. Мы увидели семя. Малое, ядовитое семя Скверны! Она хотела посеять это семя в умы ваши! В умы ваших детей!
Вы спросите: “Почему столь сурова кара за вышивку?” О, маловеры! О, те, чьи сердца ещё мягки от немощи! Поймите: мы караем не за нитки и ткань! Мы выжигаем рану на теле нашего мира, пока она не стала гангреной! Одна капля яда способна отравить кувшин чистой воды!
Вспомните истину! Мир наш стоит на трёх столпах: на Вере Непреклонной в Истинный Свет Мум’Инуна, на Смирении пред Всесокрушающей Волей Истакала, на Послушании Железной Дисциплине Мутиау! Ослабеет один – рухнут все! Дрогнет сердце перед одной ересью – и в брешь хлынет океан Скверны! Вы хотите этого? Хотите вернуться в те времена, когда боль была единственной формой существования?! В те времена, когда родители ели своих детей по прихоти развращённого безумия?! Времена, когда реки становились смрадными потоками, а океан стал красным от крови?!