Иоанн Муравлев – Книга Налуо. Рождение (страница 3)
Нет. Вы не хотите. И Трое не хотят. Они милосердны. Их кара – это акт величайшей милости! Она отсекает гнилой сук, чтобы спасти дерево. Она прижигает язву, чтобы спасти тело. Сегодня мы спасаем нас. Всех нас. И спасаем её душу – через боль и очищение мы выжигаем из неё скверну, даруя шанс на прозрение в ином мире, перед лицом Истинного Света, который она дерзнула отрицать!»
Главный жрец опустил руку и сошел с помоста. Двое служителей в чёрных хитонах поднялись к столбу. У одного в руках был узкий медный сосуд, у другого – длинные щипцы с заострёнными, загнутыми внутрь кончиками, похожими на клюв хищной птицы. Их движения были отлажены, лишены суеты.
Женщина не смотрела на них. Её взгляд, застывший в ледяной ясности, всё ещё был устремлён в серое небо. Но когда тень палача упала на неё, зрачки её глаз сузились.
Металл щипцов блеснул тускло в сером свете дня.
Первый служитель грубо откинул её голову назад, прижав к шершавому столбу. Второй приблизился.
Всё произошло быстро.
Раздался короткий, влажный чмокающий хруст. Он был негромким, но в гробовой тишине площади его услышали все.
Тело женщины не дернулось – оно взлетело на привязях, выгнувшись неестественной дугой. Голова забилась в тисках грубой руки, бешено мотая из стороны в сторону. Сперва это были яростные рывки, затем – мелкая, беспорядочная дрожь, сотрясавшая всё тело. Из горла вырвался звук. Не крик – кляп превращал его в короткий, пронзительный, хриплый визг, похожий на скрежет рвущегося железа. Он длился лишь секунду, пока не сменился диким, захлёбывающимся хрипом. Воздух свистел и булькал в сдавленном горле, смешиваясь со звуком хлещущей крови.
Из пустой глазницы, там, где мгновение назад был глаз, хлынула тёмная струя. Она била синхронно с бешеным сердцебиением, горячими толчками, заливая щёку, шею, плечо.
На площади раздались громкие вздохи.
«Сияние Мум’Инун увидела… видишь, оно обжигает её тёмный разум.»
На морозном воздухе от раны повалил густой, тёмный пар, смешиваясь с паром её неконтролируемых выдохов.
Холодный металлический клюв проник в ещё целый глаз.
На этот раз тело не выгнулось. Оно, казалось, обмякло на долю секунду, а затем его снова накрыла волна судорог. Но теперь это были не рывки, а мелкая, непрекращающаяся дрожь. Хрип в горле сменился на клокочущее бульканье. Она начала захлёбываться. Но кляп и судороги не давали кашлянуть. Тело сотрясали беззвучные, удушающие спазмы. Из ноздрей, поверх кляпа, выплеснулась алая пена.
Толпа шумела:
«Дуру смирили… к добру… Глаза – отражение души. Вырвать отражение кривого – выпустить тьму наружу, чтобы внутри остался свет порядка…»
И в этот момент, в самой гуще, возле первых рядов, зашевелилось что-то маленькое. Сперва это была лишь точка – белый сапожок, забрызганный коричневой грязью. Потом показалась белокурая макушка.
Она оказалась в первом ряду, прямо перед краем песка. Её красивые сапожки утонули в грязи. Она подняла голову. Увидела столб. Увидела знакомую, изуродованную рубаху. Увидела то, что было вместо лица.
Вселенная сжалась в точку. Шум, запахи, холод – всё исчезло. Осталось только это лицо и тихий, почти невесомый выдох, в котором смешались вопрос, узнавание и последняя надежда:
«Мама?»
Оно прозвучало не громко, но в наступившей вдруг относительной тишине его услышали несколько человек. Кто-то резко обернулся. Чья-то рука в толстой рукавице грубо накрыла девочке рот, сдавив щёки и не давая вдохнуть. Другая рука обхватила её поперёк туловища, подмяла под себя. Девочка не кричала – она не могла. Она забилась, заколотила ногами в грязных сапожках, пытаясь вырваться, но её уже тащили назад, от столба, от площади, вглубь толпы, которая, как живая, расступилась и сомкнулась за ними, не обратив на эту мелкую суету никакого внимания.
Голова казнённой бессильно упала на грудь. Из двух чёрных, дымящихся воронок на лице продолжала обильно сочиться кровь, уже не пульсируя, а ровно и страшно, заливая передник рубахи. Две тёмные, блестящие лужи начали растекаться по свежему песку у подножия столба.
Дети, которых привели «чтобы запомнили», начали плакать – сначала один, тонко и испуганно, затем другой, и вот по толпе поползла волна детского всхлипывания и испуганного стенания. Взрослые крепче сжимали их руки, сами не в силах отвести взгляд.
И в этот момент, серая пелена неба над А’маа надорвалась. Тучи, с самого утра давящие на город, на минуту расступились, пропустив один-единственный, холодный и острый, как лезвие, луч зимнего солнца.
Он упал с небес прямо на площадь, ярким кругом осветив деревянный помост, тёмный столб и бездыханную фигуру у его подножия.
Свет лег на окровавленное лицо. Он залил пустые, дымящиеся глазницы, превратив их в две чёрные бездны. Он высветил каждую каплю, каждый сгусток на щеках, каждую трещину на рассечённых губах, придав им невыносимую ясность.
И на миг – всего на миг – показалось, что это не солнце светит на казнь, а наоборот: свет льётся из неё. Из этих пустых глазниц, из этой распоротой плоти. Как будто та самая «дыра в ткани мира», о которой кричал жрец, стала источником иного, немого, обвиняющего сияния, прорывающегося сквозь тучи лжи.
Кто-то в толпе ахнул.
«Смотри! Лик Мум’Инуна! Он озарил её в последний миг! Даровал прозрение!» – прошептал голос, полный экстаза.
«Нет, – пробормотал другой, бледнея. – Это не озарение. Это… указание. Чтобы все увидели. Всё. Полностью.»
Но вопреки зрению зрячих слепцов, сквозь этот свет, к солнцу поднялась душа, которая всегда оставалась чистой.
Глава третья
Маленькой Налуо снился сон. Там было: Чик-чик. Чик-чик. Словно мамины ножницы по ткани. Но ткань – это была сама Налуо. А ножницы – чьё то дыхание за спиной.
Она бежала по длинному коридору из маминых платков. Они висели мокрыми, тяжёлыми занавесями, пахли не летним небом, а железом и мокрым песком. На них не было вышитых зверюшек. Там были глаза. Вышитые серебряными нитками глаза. Все они смотрели на неё. И моргали. Чик-чик. Чик-чик.
Голод был не в животе. Он был во рту. Сухой, шершавый, как пепел. Она кричала «Мама!», но из горла вырывались только клочья белого пара, как с площади в мороз.
Чик-чик. Чик-чик.
И вдруг – платки раздвинулись. Это была не площадь. Это была комната. Мама сидела за столом и вышивала. Она обернулась. Лицо было целым, красивым, улыбка – тёплой, как хлеб.
«Налуо, иди сюда», – сказала она голосом, которым рассказывала сказки.
Девочка побежала, радуясь. Но чем ближе она подбегала, тем холоднее становился воздух. Мамина улыбка не менялась, но из уголков губ начало сочиться серебро. Густые, тягучие, как нитки, капли жидкого серебра.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.