Инна Проскуряк – Зола и золото (страница 2)

— Именно.

Я вернулся за стол.

— Брошь видел?

— Нет.

Я протянул ему фотографию. Серёжа взял. Посмотрел. Присвистнул.

— Красивая. Старая?

— Дореволюционная. Похоронена вместе с владельцем на Западном кладбище семь лет назад.

Серёжа поднял глаза от снимка. Долго смотрел на меня. Потом на папку.

— То есть она лежала в гробу. А теперь лежит в пепле.

— Именно.

— И ты хочешь проверить могилу.

— Именно.

Он закрыл ноутбук.

— Дай угадаю. Сейчас поедем на кладбище?

Я поднялся. Снял с вешалки старую кожаную куртку.

— Сейчас поедем к Корнееву. Выбивать разрешение на эксгумацию. А потом — на кладбище.

Серёжа вздохнул и потянулся за курткой.

— Кофе хоть купим по дороге?

— Купим.

«Аура» мигнула синим. Новая строка легла на экран.

— Капитан. По времени захоронения Гольдберга М. Е. (07.11.2019) в регистрационной книге Западного кладбища зафиксирована отметка о присутствии постороннего лица. Имя не указано. Причина присутствия: «волеизъявление покойного».

Я замер у двери.

— Какое ещё постороннее лицо на собственных похоронах?

— Не установлено. Запись внесена со слов смотрителя кладбища. Смотритель уволен в 2020 году. Местонахождение неизвестно.

Серёжа присвистнул второй раз за утро.

— Это становится интересным.

Я ничего не ответил. Вышел в коридор.

За дверью гулко хлопнула входная дверь отдела. Где-то на первом этаже зазвонил телефон. Обычное утро.

Слишком обычное.

Глава 2

Корнеев разрешение подписал без лишних вопросов.

Я зашёл к нему в кабинет, положил папку на стол и изложил факты: зубной мост, брошь, могила, запись в кладбищенской книге. Подполковник выслушал молча. Пожевал губами. Потом взял ручку и поставил подпись на ходатайстве. Только спросил:

— Ты уверен, что хочешь это вскрывать?

— Нет. Но по-другому не проверишь.

— Ну смотри. Если там пусто — шуму будет много.

Я кивнул и вышел.

В машине Серёжа уже пил кофе. Мне взял чёрный, без сахара. Передал стаканчик молча. Я сделал глоток — горячий, обжигает. Хорошо.

Ехали на Западное кладбище через Левый берег. Мартовское солнце било в лобовое стекло, снег вдоль дороги осел и почернел. В салоне пахло кофе и сырой кожей куртки. Серёжа листал что-то в телефоне.

— Пробил я этого Гольдберга, — сказал он. — Марк Ефимович. Антиквар, коллекционер, оценщик. Работал с музеями, аукционами, частниками. Умер в восемьдесят четыре года. Диагноз — остановка сердца.

— Криминал?

— Никакого. Чист, как слеза младенца. Налоги платил, судимостей нет, жалоб нет.

— Наследники?

— Сын в Израиле, дочь в Питере. В Омск не приезжали после похорон.

Я допил кофе и смял стаканчик.

— А что за постороннее лицо на похоронах?

— Вот тут глухо. Смотритель уволен, новый не в курсе. Книгу я запросил, но там только строчка: по волеизъявлению покойного. Без фамилии.

— И без объяснений.

— Именно.

Кладбище встретило тишиной. Ворота открыты, аллеи расчищены, но посетителей никого. Март — не сезон для могил. Администратор, пожилой мужчина в вязаном жилете, долго читал разрешение, шевеля губами. Потом кивнул и повёл нас к дальнему сектору.

Могила Гольдберга оказалась ухоженной. Гранитный памятник, оградка, лавочка. На плите — имя, даты, эпитафия: «Истина в красоте». Я хмыкнул про себя. Красиво жил, красиво умер.

Рабочих вызвали через час. Двое крепких мужиков в спецовках. Молча сняли памятник, отодвинули плиту. Лопаты вошли в мёрзлую землю с хрустом.

Я стоял в стороне и смотрел. Серёжа курил у оградки. Холодный ветер гнал по аллее прошлогоднюю листву.

Вскрыли через сорок минут.

Гроб сохранился хорошо — дерево потемнело, но не прогнило. Крышку подняли осторожно, с четырёх сторон.

Внутри лежал покойник.

Марк Ефимович Гольдберг выглядел так, как и положено выглядеть телу, пролежавшему в земле семь лет. Чёрный костюм, белая рубашка, кипа на голове. Руки сложены на груди.

На левом лацкане пиджака не было броши.

Вместо неё — на том месте, где она должна была крепиться, — лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Пожелтевший, но целый.

Я надел перчатку. Достал лист. Развернул.

Текст от руки. Чёрная тушь. Почерк ровный, с наклоном влево. Всего одна строка:

«Она вернётся, когда пепел заговорит».

Серёжа заглянул через плечо. Присвистнул.

— Это что, блин, за пророчество?

Я промолчал. Сфотографировал лист на телефон. Положил в пакет для вещдоков. Потом наклонился к гробу и осмотрел лацкан пиджака. Следов броши не было. Ни прокола, ни потёртости. Либо её сняли до похорон, либо не клали вообще.

Либо Гольдберга похоронили без неё, а семь лет кто-то хранил тайну.