Инна Проскуряк – Мертвая точка (страница 2)

Глава 1. Пропажа

Вечер пятницы. Я стоял у Вероники в прихожей и смотрел, как щенок жрёт мой ботинок.

Щенок был мелкий, чёрный, с белой кляксой на груди и наглыми глазами-пуговицами. Звали его Уголек. Алиса сказала — в честь какого-то мультяшного пса. Характер соответствовал.

— Уголек, фу, — сказал я без выражения.

Уголек вильнул хвостом и перехватил шнурок поудобнее. Ботинок был старый, ещё с позапрошлой зимы, но всё равно. Я отобрал. Щенок обиженно тявкнул и ускакал в комнату — искать Алису и новые жертвы.

Из кухни пахло пирогами. Галина Петровна, мать Серёжи Гордеева, передала через сына пакет — с капустой, с яйцом и луком, с повидлом. Вероника разогревала их в духовке, и по квартире плыл тёплый, уютный запах, от которого хотелось лечь на диван и никуда не выходить. Я и собирался никуда не выходить. В кои-то веки — нормальный вечер. Семья. Ужин. Собака, которая жрёт ботинки. Почти идиллия.

Алиса выбежала в коридор, схватила Уголька на руки и закружила. Уголек болтался, как тряпка, и, кажется, был совершенно счастлив.

— Папа Ваня, он уже умеет «сидеть»!

— Он умеет жрать, — сказал я. — Это другой навык.

— Неправда! Смотри!

Она поставила щенка на пол. Уголек сел — не потому, что понял команду, а потому, что устал болтаться. Алиса просияла.

— Видишь?

— Вижу. Талант.

Я прошёл на кухню. Вероника стояла у плиты и разливала чай. Она обернулась на звук, окинула меня взглядом — быстрым, профессиональным, каким всегда сканировала моё состояние. Увидела, что не дёрганый. Кивнула — скорее себе, чем мне.

— Устал?

— Нормально. Бумажки весь день. Корнеев решил, что я должен освоить электронный документооборот.

— Освоил?

— Освоил, что я его ненавижу.

Она усмехнулась. Поставила передо мной чашку. Чай был чёрный, крепкий — такой, как я люблю. Вероника всегда помнила. Даже когда забывала сказать, что устала от меня и моей работы. Даже когда молча смотрела в потолок ночью, думая о чём-то своём. Она помнила про чай.

Я взял пирог с капустой. Съел. Потом ещё один.

— Ты обедал вообще? — спросила она.

— Это и есть обед.

— Понятно.

Мы сидели молча. Уголек прибежал на кухню и начал охоту на тапок Вероники. Алиса что-то рисовала в комнате — слышно было, как скрипит фломастер по бумаге.

Зазвонил телефон.

Я глянул на экран — Серёжа Гордеев. Время — начало девятого. Просто так он бы не позвонил. Я взял трубку.

— Иван, привет. Не отвлекаю?

— Уже отвлёк. Что случилось?

Серёжа помедлил. Я услышал, как он набирает воздух — так он делал, когда новость была дерьмовая, но требовала формулировки.

— У меня «Аура» отработала по текущему потоку заявлений. В Кормиловском районе пропала женщина. Муж заявил. Ничего особенного, бытовуха, но...

— Но? — Я отодвинул чашку.

— Но биллинг не бьётся. Телефон отключился в лесу. В зоне, где нет ни жилья, ни дорог. И время отключения — за два часа до того, как муж говорит, что она ушла.

Я молчал. Лес. Телефон. Два часа разницы. Это пахло не бытовухой. Это пахло совсем другим.

— Как зовут?

— Татьяна Викторовна Рябинина. Тридцать четыре года. Муж — Глеб Игоревич Рябинин. Заявление подал вчера утром. Якобы ушла ночью после ссоры и не вернулась.

— А телефон?

— Последний сигнал — двадцать три сорок семь, вышка у деревни Лужки. Потом тишина.

Я потёр переносицу. Деревня Лужки — это глухомань. Поля, перелески, грунтовки. В марте туда без трактора лучше не соваться. И уж точно туда не ходят пешком ночью после семейной ссоры.

— Серёж, а что «Аура» по мужу?

— Пробил. Глеб Рябинин. Тридцать девять лет. Бывший сотрудник ЧОПа, потом своё охранное агентство — сейчас, кажется, не работает или работает плохо. Судимости нет. Но...

Он опять замолчал.

— Серёж.

— Я сравнил биллинг его телефона с вышками. В двадцать три десять он покинул зону дома. Перемещался к тем же Лужкам. Вернулся в час двадцать три. Два часа тринадцать минут. Время на дорогу туда-обратно — минут сорок от силы. Остальное — что он делал в лесу ночью?

Чай остыл. Я смотрел на чашку, но не видел её. Перед глазами стояла картинка: ночной лес, дождь, машина, гаснущие фары. И женщина, которая не вернулась.

— Заявление по сто пятой? — спросил я.

— По факту пропажи. Без состава. Но я пробил её соцсети. Она вела закрытый аккаунт. Три недели назад писала подруге в Новосибирск. Дословно: «Он меня убьёт. Я серьёзно».

Подруга не ответила — была не в сети. А может, ответила, но потом удалила переписку. «Аура» восстановила.

Я встал. Вероника посмотрела на меня — и всё поняла по лицу. Она всегда понимала. Ничего не сказала. Просто убрала чашку в раковину.

— Я завтра съезжу в Кормиловку, — сказал я в трубку.

— Хочешь, я с тобой?

— Ты в Новосибирске, Серёж. Сиди и пробивай всё, что пробьётся. Мне нужен полный портрет Рябинина: финансы, связи, прошлое. И ещё — подними данные по Кормиловскому району за последние пару лет. Может, там уже было что-то похожее.

— Понял. Сделаю.

Я сбросил звонок. Постоял у окна. За стеклом горели окна соседней многоэтажки. Жёлтые прямоугольники, в каждом — чужая жизнь. У кого-то ужин, у кого-то телевизор, у кого-то ссора на кухне. А где-то — женщина, которая три недели назад написала подруге: «Он меня убьёт». И подруга не ответила.

Вероника подошла сзади. Положила руку мне на плечо.

— Плохое?

— Пока не знаю. Пропала женщина. Муж говорит — ушла из дома. А телефон отключился в лесу.

— Она жива?

Я пожал плечами.

— Шансы?

— Процентов двенадцать. Может, меньше.

Она убрала руку.

— Поезжай, — сказала она ровно. — Но поешь сначала.

Я съел ещё пирог. Без аппетита, но съел. Потом погладил Алису по голове — она уже клевала носом над альбомом. Потрогал Уголька за ухом — он лизнул мне палец. И вышел в прихожую.

Ботинок был обслюнявлен, но цел. Я обулся и закрыл за собой дверь.

На лестничной клетке пахло сыростью и чужим табаком. Лампочка на четвёртом этаже опять перегорела. Я спустился в темноте, считая ступеньки.