Инна Проскуряк – Мертвая точка (страница 1)
Инна Проскуряк
Мертвая точка
Пролог. Ноль
Она поняла, что умрёт, когда он заглушил двигатель.
Фары погасли — и лес надвинулся со всех сторон. Сосны стояли чёрные на фоне серого неба. Шёл дождь со снегом — та мартовская взвесь, что не проливается и не ложится, а висит в воздухе ледяной пылью. Стекло со стороны водителя поползло вниз. В салон вполз холод.
— Выходи, — сказал Глеб.
Она не стала спорить. Спорить было поздно. Она знала этот голос — ровный, почти скучающий. Так он говорил, когда уже принял решение.
Дверца открылась. Она ступила босыми ногами в грязь. Халат намок сразу. Тонкий, в мелкий цветочек — тот самый, что он подарил на Восьмое марта три года назад. «Ты в нём такая домашняя», — сказал тогда. Она помнила его улыбку.
Сейчас он не улыбался.
— Иди.
Она пошла. Ветки хлестали по лицу. Корни цепляли пальцы ног. Она не оборачивалась — не из гордости, а потому что боялась увидеть его лицо. И ещё потому что надеялась: если не оборачиваться — может, он передумает.
Он не передумал.
Первый удар пришёлся в спину — между лопаток. Она упала на колени. Второй — ногой в живот. Она сложилась пополам, хватая ртом воздух, перемешанный с дождевой водой. Он бил молча. Не кричал, не угрожал. Просто делал своё дело — как делал всё в жизни. Основательно.
— Глеб...
Она попыталась закрыть голову руками. Он отвёл её руки. Ударил в лицо. Что-то хрустнуло — она не поняла что. Боль пришла не сразу, а через секунду — горячая, заливающая левую половину лица. Глаз заплывал.
Она перестала сопротивляться.
Не потому, что сдалась. А потому что вдруг поняла: он ждёт, чтобы я боролась. Ему нужно, чтобы я кричала. Чтобы просила. Он этим питается.
И она замолчала.
Тело обмякло. Глеб ударил ещё раз — в висок. Она почувствовала, как проваливается в темноту, — и в последний миг, на самом краю сознания, схватилась за мысль: если он подумает, что я мертва, он остановится. Он не будет бить мёртвую.
Она задержала дыхание.
Не дышать. Не шевелиться. Не реагировать. Ни на что. Он пнул её в бедро — она не отозвалась. Пнул в рёбра — тело качнулось, но осталось безвольным. Грязные пальцы легли на шею — искать пульс. Она чувствовала его прикосновение — и ничего не чувствовала. Страх ушёл. Осталась только тишина внутри. Такая глубокая, какой не было никогда в жизни.
Глеб подержал пальцы на шее несколько секунд. Убрал. Выпрямился.
Тишина.
Потом — звук шагов, удаляющихся к машине. Хлопнула дверца. Двигатель завёлся. Свет фар мазнул по стволам — и погас. Машина развернулась и ушла по грунтовке.
Она осталась одна.
Дождь. Лес. Темнота.
Боль возвращалась волнами. Каждая волна — выше предыдущей. Она попробовала вдохнуть полной грудью — рёбра отозвались такой болью, что в глазах побелело. Сломан? Не важно. Важно — жива.
Она открыла глаза. Вернее, один — второй заплыл. Над ней качались сосновые ветки. С них срывались крупные капли. Падали на лицо.
Она лежала в овраге — Глеб стащил её с тропы. Присыпал ветками и прошлогодней листвой. Как мусор. Как то, что нужно спрятать до весны.
— Я жива, — сказала она вслух. Голос был чужой — хриплый, сломанный. — Я жива. Я жива.
Она повторяла это, пока не поверила.
Потом перевернулась на живот. Потом встала на четвереньки. Мир качнулся и поплыл. Сотрясение — она знала симптомы. Её тошнило. Она сплюнула кровью. Зуб шатался.
Она посмотрела вверх. Край оврага — метра два. Круто, глина скользкая от дождя. Она полезла. Ногти ломались. Колени срывались. Она вгрызалась в землю, как зверь, и вытолкнула себя наверх.
Лес. Дорога — в какой стороне? Она не помнила. Темнота, дождь, всё одинаковое.
Она прислушалась.
Трасса. Где-то далеко шумели машины. Звук был слабый, едва различимый, но он был. Она пошла на звук. Шаг. Ещё шаг. Босиком по корням и хвое.
Через десять метров она упала. Поднялась. Через двадцать — упала снова. Тогда она перестала вставать. Она поползла.
Руками. Коленями. Перекатываясь с боку на бок, когда руки отказывали. Халат превратился в лохмотья. Грязь забилась в раны. Холод уже не чувствовался — тело онемело.
Она ползла и считала.
Раз. Я жива. Два. Я жива. Три.
На «сто сорок семь» она увидела свет.
Фары. Трасса.
Дорога была пуста. Мокрая лента асфальта уходила в обе стороны в никуда. Она выползла на обочину. Села. Прислонилась спиной к столбику со знаком «Омск — 40 км».
Никого.
Она закрыла глаза. Открыла. Закрыла снова. Время потеряло смысл.
Когда вдали показались огни фуры, она заставила себя поднять руку. Рука не слушалась. Она подняла вторую. Фары приближались. Она выползла на дорогу — прямо в свет. Отчаянно. Последним усилием.
Фура затормозила. Взвизгнули колодки. Из кабины выскочил мужчина — немолодой, в клетчатой рубахе, с испуганным лицом.
— Господи... Женщина! Вы что...
— Помогите, — сказала она.
Он подхватил её под руки. Она почувствовала запах табака и бензина — самый живой запах в мире. Он затащил её в кабину, укутал в какую-то куртку, дал воды в пластиковой бутылке. Она не могла пить — зубы не разжимались. Тогда он просто лил воду ей в рот, и она глотала, давясь и кашляя.
— В больницу?
— Нет. — Она вцепилась в его рукав. — В Омск. Просто в Омск. Пожалуйста.
Он не стал спрашивать. Завёл двигатель. Фура тронулась.
Она смотрела в окно. Сосны мелькали и уходили назад. Лес, который почти стал её могилой, отступал.
Она думала о том, что Глеб сейчас возвращается домой. Переодевается. Моет машину. Ложится спать. Утром пойдёт на работу. Будет звонить ей на телефон и слушать гудки.
А потом поймёт.
И тогда он начнёт искать.
Она закрыла глаза. Дышать стало легче. Рёбра болели, но терпимо. Сотрясение мутило, но сознание держалось.
— Как вас зовут-то? — спросил дальнобойщик.
Она помедлила.
— Алёна.
Это было первое имя, которое пришло в голову. Имя бабушки. Бабушка Алёна, которая говорила: «Никогда не показывай, что тебе больно. Покажешь — добьют».
Она не показала.
Теперь оставалось только одно — не показать, что она жива. Всем. Даже тем, кто захочет помочь. Даже милиции. Даже врачам.
Потому что если Глеб узнает — он вернётся.
А она знала: второй раз притвориться мёртвой не получится.