Инна Проскуряк – Лживая тварь (страница 2)
— Вот здесь? — я указал на его левую скулу, где багровел небольшой синяк.
— Да.
— Что было дальше?
— Я не помню. Честно. Помню, что схватил нож. Помню её глаза. Она не верила, что я смогу. А я смог. — Он замолчал, потом добавил тише: — Я не хотел. Это всё вино.
— Вино? — я приподнял бровь. — Вы нанесли женщине семнадцать ножевых ранений. Экспертиза показала: пять из них — защитные, на предплечьях. Она пыталась закрыться. Вы били целенаправленно. Это не «вышло». Это убийство с особой жестокостью.
Он долго смотрел на свои руки. На белую футболку в бурых пятнах. Потом перевёл взгляд на меня:
— Я написал пост. Я признался. Я не убегал. Чего вам ещё надо?
— Мне надо понять, почему. И мне надо, чтобы вы рассказали это суду. А суд, знаете ли, не читает посты в соцсетях.
— А зря. Там всё написано.
Я выключил диктофон. Допрос был окончен — по крайней мере, на сегодня. Кайгородова увели в камеру. Он шёл ровно, не спотыкаясь, как человек, который уже всё для себя решил. Я смотрел ему вслед и думал: этот не сломается. Такие не ломаются. Они верят в свою правоту до конца.
В коридоре меня перехватил Серёжа.
Год назад он получил лейтенанта и ушёл в убойный отдел. Думал — отвыкну. Не отвык. Он забегал почти каждый день, приносил кофе в пластиковом стаканчике, задавал вопросы, советовался. Теперь мы работали в параллель — я в «висяках», он в убойном, — но часто пересекались. Как сегодня. Увидел его лицо и сразу понял: что-то случилось.
— Товарищ капитан, у меня странное дело, — начал он без предисловий, когда мы отошли к автомату с кофе. — Труп бомжа на Комсомольской. Вроде бы ничего особенного — замёрз. Но при вскрытии нашли отёк лёгких. Врач говорит — похоже на отравление. Не алкоголь. Что-то другое.
— Что именно?
— Пока неясно. Но в кармане у него нашли упаковку таблеток. «Цефтриаксон». Антибиотик. С истёкшим сроком годности. И чек из аптеки «ФармСити».
— «ФармСити»? — я остановился. — Это же сеть Кайгородова.
— Чья?
— Руслана Кайгородова. Депутата, которого я сейчас допрашивал за убийство жены.
Серёжа присвистнул:
— Совпадение?
— Я в совпадения не верю с декабря двадцать третьего.
Мы прошли в мой кабинет. На доске ещё с ночи висели первые фотографии с места преступления: бордовое платье, нож крупным планом, детская с ночником-единорогом. Я прикрепил туда же чек из аптеки «ФармСити» и провёл между ними жирную черту.
— Это может быть ниточка, — сказал я. — Или случайность. Но проверить стоит. Я займусь Кайгородовым, а ты копай аптеку. Тихо, без огласки. Если Кайгородов замешан в торговле просроченными лекарствами — это не только уголовка, но и мотив.
— Мотив для убийства жены?
— Возможно. Если Лилия что-то знала. Или если её уход грозил развалить бизнес.
Серёжа кивнул и вышел. Я остался один. Сел за стол, открыл папку с делом и начал перебирать фотографии. Лилия в бордовом платье — снято в морге, крупным планом, раны на предплечьях. Лилия в свадебном — снимок десятилетней давности, изъятый из альбома в гостиной. Красивая, смеётся, в руках букет белых роз. Лилия с Ксюшей на руках — роддом, счастливая улыбка, Руслан рядом, гордый, с цветами.
Я задержался на этом снимке. Когда всё пошло не так? В какой момент любовь превратилась в контроль, контроль — в насилие, а насилие — в смерть? Я смотрел на Лилию и не находил ответа. Но я знал, что найду. Потому что иначе нельзя.
Я отложил фотографию и потянулся к телефону. Нужно было позвонить Веронике. Мы не виделись две недели. Я знал, что она обижается. Но слов не было. Слова кончились вместе с делом Грачёва.
Я набрал: «Прости. Новое дело. Убийство. Свяжусь, когда смогу».
Ответ пришёл раньше, чем я успел убрать телефон в карман: «Как всегда».
Я вздохнул и отложил телефон. Посмотрел в окно. За стеклом кружил редкий мартовский снег — последний в этом году, мокрый и тяжёлый. Он падал на чёрные ветки тополей, на серый асфальт, на крыши припаркованных машин и тут же таял, не оставляя следа.
Где-то в другом конце города, в квартире на Левобережье, трёхлетняя Ксения проснулась и позвала маму. Бабушка — мать Лилии — взяла её на руки и стала укачивать, не зная, что сказать.
Я этого не видел. Но я знал. И от этого знания внутри, под рёбрами, сжимался холодный ком.
В дверь постучали. Дежурный просунул голову:
— Капитан, там женщина. Говорит — подруга убитой. Хочет дать показания.
— Пусть войдёт.
На пороге стояла заплаканная блондинка лет тридцати пяти, в дорогом пальто не по погоде и с размазанной тушью. В руках она сжимала телефон так, будто это была единственная вещь, которая ещё держала её на плаву.
— Вы Метростроев? — спросила она охрипшим голосом.
— Да.
— Меня зовут Алиса. Я подруга Лили. Я знаю, кто её убил.
— Мы тоже знаем. Муж.
— Нет. — Она покачала головой и протянула мне телефон. — Я знаю почему.
На экране были открыты скриншоты переписки. Десятки сообщений. Я прочитал первые строки и почувствовал, как холодный ком под рёбрами становится тяжелее.
— Рассказывайте, — сказал я.
Алиса села напротив и начала говорить.
Глава 2. Голос Лилии
Алиса говорила два часа.
Я слушал. Слушал так, как не слушал никого со времён допроса Пастухова в Новосибирске, — впитывая каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу между «она боялась» и «я не смогла помочь».
Её настоящая фамилия была Снегирёва. Алиса Снегирёва, тридцать четыре года, владелица небольшой студии танцев на Левобережье. Лилия занималась у неё последние два года — сначала просто фитнес, потом танцы, потом они подружились. Настоящая дружба, сказала Алиса, не та, что в соцсетях. Та, где в час ночи берёшь трубку и едешь через весь город, потому что подруга плачет и не может говорить.
— Она его боялась, — Алиса мяла в руках использованную салфетку. — Не сразу. Сначала он был идеальным. Цветы, подарки, путешествия. Вы видели их страницу? Там всё красиво. Париж, Рим, Мальдивы. Лиля думала — вот оно, счастье. А потом он начал её контролировать.
— Как именно?
— Сначала мелочи. Просил не носить короткие юбки. Говорил — тебе не идёт. Потом — не общаться с подругами. «Они тебе завидуют». Потом — не работать. «Зачем тебе работа? Я зарабатываю». Потом — не выходить из дома без его ведома.
Она замолчала, разглядывая свои руки.
— Знаете, как это бывает? Лягушка в кипятке. Если бросить в горячую воду — выпрыгнет. А если нагревать медленно — сварится заживо. Лиля варилась десять лет.
Я записывал. Не для протокола — для себя. Чтобы потом, когда буду сидеть над делом в три часа ночи, вспомнить эти слова и понять то, что ускользало сейчас.
— Когда он её впервые ударил?
— Три года назад. В день рождения Ксюши. — Алиса подняла на меня красные глаза. — Девочке исполнился месяц. Лиля попросила его помочь с ночным кормлением. Он устал, сказал — «я работаю, ты сидишь дома, вот и занимайся». Она что-то ответила, не помню что. И он её ударил. По лицу. Она потом две недели не выходила на улицу — говорила, упала.
— Почему не ушла тогда?
— А куда? У неё не было денег. Он контролировал все счета. У неё не было работы — он запретил. У неё была дочь на руках. И она верила, что он исправится.
— Он исправлялся?
— На время. После каждого раза — цветы, клятвы, «прости, я дурак, такого больше не повторится». А потом снова. И снова. И снова. — Алиса развернула салфетку и тут же скомкала. — Полгода назад она впервые обратилась в кризисный центр. Тайком. Они помогли ей составить план побега. Она копила деньги — по тысяче рублей в месяц, с продуктов. Смешно, да? Жена депутата, живёт в элитном посёлке, а откладывает тысячу рублей в месяц.
— Она боялась, что он её убьёт?
— Она знала, что убьёт. — Алиса посмотрела мне прямо в глаза. — Последний раз я видела её за неделю до... до этого. Она сказала: «Если я умру, Алиска, не верь тому, что он напишет. Он выставит себя жертвой. Он всегда так делает». Она знала, капитан. Знала — и всё равно не смогла уйти.
Я отложил ручку.