Инна Фидянина-Зубкова – На стихи не навесишь замки (страница 52)

и плутовке строго сказала:

— Пойдёшь ко мне жить подруга,

не нужна мне рыжая шуба,

есть у меня дублёнка.

Хочешь кушать, сестрёнка?

А лисица хотела к лисятам.

Я выпустила виновато

лису лесную на волю,

и до дому попёрлась полем.

Опять жить одной придётся.

Ну ничего, срастётся.

Я себе не казалась нудной,

я просто в лесу жила.

И чудилось мне, как будто,

вся жизнь — это сказка сна.

Нет леса, нет неба, нет луга,

нет вообще ничего,

лишь спокойная мягкая скука,

сладкий сон, вот и всё.

Сон. Как хочу проснуться,

чтобы чуть-чуть пожить.

Я себе не казалась нудной,

но как умереть? Чтоб быть!

Бабы, мужики и тоска вселенская

Говорила мне маменька:

«Не ходи к мужикам чужим баиньки,

ведь водкой они угощают,

а тебе, доня, надобно чаю.

До чая я жутко охоча,

ходи до маменьки, доча!»

Так и ходила я к маменьке

чай пить и домой шла, тазики

с водой по утрам выносила:

крыша капала — мужика просила.

Закончилось наше лето:

ни одно, ни второе, ни третье,

сорок третье закончилось, значит.

Крыша моя всё плачет.

Мать, как дура, хохочет,

ещё чаю, видимо, хочет.

Валерьянку я в чай подливаю:

по другому как выжить — не знаю.

— Ну и дура твоя мамаша! —

говорит мне соседка Глаша

и зовёт к себе в гости,

потому как намерена бросить

чай гонять с кренделями

да воду носить тазами.

Вот и сидим мы с соседкой:

пьём чай, но дюже уж крепкий.

А крыша, тазы и заварка

поедом нас съедают: «Не жалко!»

Ах, какая я хорошая была:

на работе, в поле, дома — всё сама!

Настирала, наготовила и в гроб,

лежу тихо, жду: ну кто же заревёт?

Муж пришёл, нажрался, пошёл спать,

дети и искать не стали мать.

Полежала, встала с гроба, побрела:

зайду в лес и сгину навсегда!

Кинутся меня искать, ан нет?

Любят меня, бабу, или нет?

(Баба дура, баба дура, не дури!)

Я иду, а по лицу бьют камыши.

Улеглась я в камышах. Нет, не проснусь.