Инна Фидянина-Зубкова – Алиса и Диана в темной Руси (страница 61)
– И зачем богатыршам столько валежника? – бубнила Диана, перепрыгивая через наваленные кучи.
– Тебя пороть! – подначила её Алиса.
– Сигнальные костры жечь, наверное. – предположил ворон.
А Полуверка промолчала. Её вот уже не было пять минут, она искала себе обнову внутри одного из подворий: разворотила у Марины Игнатьевны сундук с добром, схватила тряпиц попроще и исчезла с награбленным.
– А вот и место дальнее, тихое да уютное. Можно лезть, никто и не заметит! – еле слышно каркнул ворон.
Ай, не накинули бы дети лассо так высоко, да Полуверка уже вернулась и помогла подопечным. А те ничего и не заметили: Степанида украденное платье в надежно спрятала в своих лохмотьях.
– Раз-два, – и одна девочка уже за забором.
– Раз-два, – и вторая там же.
– Курлык, – ворон перелетел.
– Опля, – Степанида спрыгнула с острого кола вниз, но на это раз уже с верёвкой (Алисонька попросила).
Ну вот и всё, можно и сваливать с гостеприимного двора. Так, да? А что не так-то?
Жизнь за забором оказалась намного проще, чем внутри. Сладко пахла (вовсе и не сухая, а) зелёная сочная травка, громко трещали кузнечики, и звонкими переливами голосили птицы. И чем дальше уходили скитальцы от страшной заставы, тем всё меньше и меньше им хотелось видеть противных богатырей и их подружек злых поляниц.
– Все великие дела делаются тихо, – утешал девчонок ворон.
А впрочем, их и не надо было утешать, они мягко ступали по полю… нет, не по Куликову, а по соседнему (наверное безымянному) и наконец-то наслаждались жизнью, простожизнью.
– А есть такое слово «простожизнь»? – спросила Диана.
Но ей никто не ответил. Вернее, никто не успел ответить. Внезапно грозное солнце вылезло из-за перистых облаков, выставило в разные стороны свои лучи-пакли и уставилось на наших девчонок таким взглядом, как будто впервые в жизни видит этих малолетних тварей! Оно нахмурилось, насупилось, надулось и приготовилось выпустить на пеших странников очередную порцию Планетников, ну или, на худой конец, мамаев. Запустив свои убогие короткие ручонки в невесть откуда взявшуюся грозовую тучку, солнышко злорадно усмехнулось и приготовилось запастись каким-то там своим воздушным «попкорном» в предвкушении праздного зрелища.
Но Степанида вдруг его опередила, она с небывалой проворностью юркнула в рюкзаки своих падчериц, вытащила оттуда куклы-обереги, сунула их дочкам в руки, и подставив своё лицо светилу, запела дивным помолодевшим голосом:
Встану я на сырую землю,
погляжу на восточную сторону,
как солнце наше воссияло,
всем по их делам воздало,
припекает деток малых.
А ты бы пекло, присыхало
ко мне рабе божьей Степаниде.
И как только она закончила петь, солнышко выпустило из рук грозную тучу и расплылось в глупой, милой улыбке. Оно собрало все свои лучи-пакли в один огненный «веник» и метнуло им в Полуверицу. И Полуверица загорелась. Вернее не сама, а её одежда-пакля. Женщина только и успела отбросить подальше от себя украденное у поляницы платье и давай кататься по сырой от росы мураве, приговаривая:
– Огонь не беда, коль кругом одна вода!
А как русская баба потушила на себе языки пламени, так «золотое колесо» потеряло к маленькому пешему отряду всякий интерес. А и не мудрено – теперь оно катилось по небу заговоренное самой Степанидой – божьей нежитью. Хотя, разве такое бывает: божья нежить? Хм…
Ну вот. Теперь хошь не хошь, а надо переодеваться во всё ворованное да краденое, невзирая на заповеди и нравоучения Алисы свет Олеговны.
А когда баба-ягодка облачилась в скромный сей наряд, оказалось, что он ей велик – на четырёх таких Степанид хватит! Ну вот и всё, процессии пришлось остановиться и усесться на привал, потому что молодухе надо было срочно ушить чужое платье. Откуда-то из ниоткуда она достала портняжные ножницы, нитки, иголки и стала шить, пороть да потешки себе под нос гундеть:
Ох, возьмусь я за дело,
за свое веретено,
напряду тоненько,
вытку рушничок
да повешу на крючок.
Пришлось сестрам в траву завалиться да вздремнуть часок-другой: так сказать, пережитый стресс переварить и навсегда его забыть.
Ну вот и платье готово. А ещё готова и заплечная сумка, в которую остатки ткани аккуратно сложены.
– Да в такую суму и еды полон горшок влезет! – радовалась Степанида обновкам и тормошила свою рать. – Ох, пора уже вставать и идти туда, где отмолена я буду.
Вид прекрасной барышни-крестьянки смутил не только грязных замызганных девчонок, но даже и вернувшегося с охоты Тимофея.
– Ну и какого ляда теперь тебе ещё чего-то надо? – выдохнула птица. – Твоя родня уж тыщу лет, как сдохла. Живи-ка ты тут да радуйся, что живая. Вон как солнце ярко светит.
Ворон опасливо покосился на светило, а нежить пыхнула на него жаром буйных глаз:
– Много ты понимаешь, клюводолб! Мне два-три годочка на своей сторонушке с отцом да с матушкой, краше здешней серой вечности в сотни раз.
– Ай, – махнул черноклювый крылом и уселся на рюкзак Алисы. – Поехали, хозяйка, чего уж тут из пустого в порожнее переливать!
И маленький, но гордый отряд зашагал вперёд, вперёд и только вперёд. А в пути хозяйка птицы канючила о том, как она жаждет снова увидеть Лешего, Грибнича, бабу Ягу и царя-самодура. Ворон фыркал и нахохливался при каждом её слове всё больше и больше, он хотел того же самого. Степанида смело колыхалась впереди и мурлыкала что-то народное, не боясь более ни чертей колючих, ни светил могучих. А Диана пыхтела и пыхтела себе тихонечко. Она хотела поскорей обнять маму, папу, деда Ваню и бабу Валю. И пусть её всамделишная родня не такая волшебная, как в сказочной стране, но и у них дури хватает! Да и весёлые они. А здешние более серьезны, всегда напряжены, отовсюду ждут беды.
«И не только они, а и мы тоже. Тяжело так жить. Тяжело даже один день прожить, не то что вечность! – мысль о вечности, прожитой кем-либо в тёмной Руси, сводила Диану с ума, она шла и твёрдо знала, что больше сюда не отправится никогда. – А если сестре приспичит, то и шут с ней, пускай себе идет, ищет на свой толстый зад большие… большущие-пребольшущие приключения. Не кошка я больше, чтобы тягаться за ней. Вон, у неё ворон есть, пусть он и бегает за ней туда-сюда. А я – пас!»
– Ну «пас» это не «фас», – с сомнением подтвердил её мысли ворон. – Вон вы какие вымахали! Вам бы уж, по хорошему, не по сказочному миру лазить, а замуж пора идти.
Алиса вспыхнула, видимо вспомнив что-то своё, больное, но ответила очень строго:
– Рано нам ещё, не в древней Руси живем!
– Бе-бе-бе, – передразнила старшенькую красавица Полуверка и рассмеялась заливистым молодецким смехом, вышагивая важно, как пава.
– Вот дай бог бабе привлекательность, так она даже птицу ополоумеет! – разнервничался Тимофей и отвернулся. – Да ну её!
По прямой линии, по полю чистому шли наши герои к Сказочнице всего один… два… три дня. И не дошли. Ну оно и немудрено, это ж совсем в другую страну переться! Выдохлись крохи, упали, вставать отказываются. Голодные, жалкие, несчастные. И уснули они богатырским сном. Не храпели, но всё же… спали как убитые. Степанида же пропала куда-то. Видно, дел молодецких у неё много накопилось. А ворон-мышеед на охоту полетел. А как поохотился, так тоже вздремнул рядом со своими красавицами.
А красавицы как проснулись, так и вспомнили, что у них в рюкзаках по паре молодильных яблочек завалялось. Съели они их и… на этот раз почувствовали их волшебный эффект – сил у сестёр прибавилось, хоть в бой на поляниц иди! И сёстры пошли. Но не в бой, а туда куда их ворон повёл. А ворон их повел прямиком к Сказочнице.
И уже долго так вёл забывших обо всем девочек, как вдруг выплыла из под земли Степанида с молодильным яблочком в руках, но выглядела она теперь не на тридцать лет, а на все двадцать, светится вся от счастья, кланяется Алисе и Диане в ноги и говорит:
– Спасибо вам за всё, милые деточки, только не пойду я с вами далее, так как никакого волшебства мне больше не надобно. Не полуверка я больше, а Девка-чернавка. И жить я ухожу на заставушку богатырскую к богатырю Балдаку Борисьевичу, супружницей ему буду.
– Вот оно как! – развел крыльями обескураженный Тимофей. – Ну что ж, дурное дело не хитрое.
А Балдак Борисьевич – это тот богатырь, которого все остальные богатыри на своей родной заставе караульным оставили, когда к поляницам свататься уходили (по причине его малолетнего возраста).
Наши девушки аж опешили. Диана пришла в себя первая и выдохнула с облегчением: тяжкая миссия по выдворению из этого мира старухи-полуверицы спала с её плеч, она присвистнула и даже попыталась пошутить:
– Так Балдаку Борисьевичу семь лет от роду, молод он ещё для тебя. Ешь скорее это яблоко да ещё молодей, а то замуж не возьмёт!
Никто, однако, не засмеялся. Все и так понимали, что бывшая кошка – женщина пока глупая. И если ей скажешь, что кому-то семь лет от роду, то она и верит, что этот человек – малолетка. Но у богатырей всё не так. Семилетний Балдак Борисьевич всегда будет семилетним, хоть десять тысяч лет пройдет, хоть двадцать. И ведь лицо у него уже потрепанное, и косая сажень в плечах, а вот… Коль назвал рассказчик былин Балдака семилеткой, так теперь хоть раздуйся вширь и в рост от мужицкой силы, будешь ты вечным прыщом в богатырском стане да поводом для насмешек.