Инна Булгакова – Третий пир (страница 62)
— Чтобы избавиться, порвать эту связь, человечество перепробовало все средства, вплоть до убийства посланного Сына, вплоть до событий нашей новейшей истории.
— Ну и какой вывод?
— Не удалось. Предстоит еще последний бой — Страшный Суд — последняя битва, и каждый человек так или иначе, как вы любите говорить, «бессознательно», готовится к ней.
— М-да, Дмитрий Павлович, кто тут больной: я или вы?
— Человечество больно, и если вы будете лечить его, пуская на волю темные стихии разрушения…
— Позвольте! Я стремлюсь выявить и обозначить ваши стихии, Дмитрий Павлович, с целью направить их в нормальное русло. Или вы, совершенно сознательно, готовитесь к Суду сейчас и здесь? Попробуем найти ответ на этот вопрос на нашем следующем сеансе.
— С меня, пожалуй, хватит, Борис Яковлевич.
— Э-э, нет. Мы ведь так и не раскрыли тайну Никольского леса.
Глава одиннадцатая:
ПОДПОЛЬНЫЙ ДОКТОР
Музыка захлебнулась на душераздирающей ноте, началось последнее прощание, рыдала вдова и еще какие-то женщины и дети возле гроба (из полированного дуба, погребение по высшему разряду, покойник с головой покрыт белой кружевной пеленою и еще прозрачной пленкой от дождя), в траурной толпе произошли движения, заколыхались зонты, всплакнул октябрь в Донском монастыре, влажные розы, влажная яма, сквозь обнаженные живые стволы, сквозь струи внемлют с крепостной стены ветхозаветные и православные подвижники — останки от Христа Спасителя. Респектабельный ритуал, говорят, в толпе даже прячется запрещенный на кладбищах батюшка (возможно, вон тот старик с обильной бородой и напутственными наставлениями, что уже лишнее), но пусть душенька потешится напоследок, кружа прозрачным астралом над скопищем зонтов, над склепами и могилами старопреставленных.
— Однако как закутан покойник, — заметил пожилой господин громадного роста с громадным зонтом и в черных перчатках. — Он ли это?
— Он самый, — с готовностью отозвался Вэлос. — Шубин-Закрайский. Мне ль не знать! Череп раздроблен, туловище всмятку, опознан по искореженному мерседесу и по обручальному кольцу на безымянном пальце правой руки. Золото червонное, старинное. Сорок восемь лет. Рановато, но, значит, так надо.
— Сильно был выпивши?
— Ни в одном глазу.
— Вы родственник, что ли?
— Я его доктор.
— От чего лечили?
— Профессиональная тайна, но… вам скажу: запои, периодические депрессии, галлюцинации.
— Стало быть, не вылечили?
— Вы меня обижаете. Покойник абсолютно здоров, за три года — ни грамма.
На гроб опустилась крышка, рыдания зазвучали пуще, трое местных шаромыжников в фуфайках завозились с гробовыми хитроумными (никак от червей?) замками, не желавшими защелкиваться. Жутковатая возня и плач покрылись фальшивым Шопеном.
— Мои пациенты непременно выздоравливают, а главное — умирают неожиданно. Помните у поэта: «Легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить». Вот перед вами образец великолепной кончины: автомобильная катастрофа, доли секунды — и готов.
— Все умирают?
— Кому положено.
Гроб приподнялся, поплыл и начал медленно, рывками погружаться на замусоленных ремнях в зияющую глиной вечность. Человечество не в состоянии примириться с этим великим бесповоротным таинством и создает суетню. «Пойти бросить горсть земли», — пробормотал господин, сунул Вэлосу свой зонт, рассек плотную массу, вернулся, на ходу натягивая перчатки.
— Вы меня заинтересовали, я тоже, знаете, не родственник.
— Как не знать, Мстислав Матвеевич. Вы классик.
— Я простой труженик.
— Ну да, советский классик. Четырежды лауреат. Над чем сейчас работаете?
— Над вторым томом.
— Сколько предполагаете выдать?
— Четыре.
— Не мешкайте, времена могут измениться.
Возле ямы уже вовсю орудовали шаромыжники с лопатами (непременная спешка, скорей, скорей — отойти от края, вернуться сюда и замотать ужас застольем…), всяческие представители держали венки наготове, кинематографический деятель в роскошном иностранном плаще изготовлялся произнести речь.
— Времена уже менялись, ничего — выдюжили. Вот вы говорите, молодой человек… как вас?
— Евгений Романович. Можно просто Жека.
— Евгений Романович. А фамилия?
— Вэлос.
— Это что ж за фамилия?
— Я — грек.
— В каком смысле?
— …наш дорогой товарищ! — вскрикнул вдруг в плаще, и с безлиственных ветвей сорвались монастырские вороны (точно нищенки в тряпье при явлении «властей»), заметались, загалдели, присоединяясь к соболезнованиям.
— Да, никакого смысла в этом нет. Я наш.
— А по паспорту?
— Наш, русский.
— Ну ладно. Вы говорите, пациент абсолютно выздоровел. А я слышал, будто перед кончиной он ударился в религию, крестился, венчался. Если это считать выздоровлением…
— Ни-ни. Редко общались последнее время, дел по горло, я б его привел в разум, но, как видите, срок его истек.
— …Други! — взывал в плаще. — В этот день скорби мы все как один…
— Эту шайку я б распустил, — заметил Мстислав Матвеевич; тут же деятеля сменил второй, тоже в импортном плаще, но другого покроя, и начал:
— Дорогой товарищ! Если ты слышишь нас…
— Нет уж, не надо. И за гробом не оставят в покое. Я-то пришел убедиться… как бы поточнее?..
— Я тоже, — подхватил Вэлос. — Убедиться, что все в порядке. И вообще я люблю похороны. Сегодня утром уже хоронил: Фридрих Маркус, иностранный журналист, сгорел на пожаре.
Мстислав Матвеевич с мощной высоты уставился на густо-черный затылок доктора: подобная мысль пахнет извращением, погребальным духом сырой земли… да и доктор ли он? грек ли? В одном, однако, прав: эпопею надо кончать. К сожалению. Впервые за более чем тридцатилетнюю неутомимую деятельность Мстислав Матвеевич ощущал что-то вроде вдохновения, трепет, шелест огненных (не ангельских) крыл, восторг абсолютной власти, двигающей народы туда— сюда — незнамо куда… в фантастическую Индию, например. У нас это называется коммунизмом… неважно. Важен этот жест, римсковизантийский, александромакедонский, арийский, мановение нечеловеческой, сверхчеловеческой руки — и идущие на смерть с упоением приветствуют тебя! Бесчисленно воспет пернатый шлем или горбатая треуголка… а суровая солдатская шинель ждет (то есть пето-перепето, но фальшиво). А ведь последний из стальной когорты, властелин полумира, в каком-то смысле всего мира: взял красный карандаш, сейчас черкнет несколько слов — завтра забастуют рудокопы в Мексике, чудовищно толстый премьер выкурит лишнюю сигару, шанхайский кули вскинет винтовку, и вздрогнет махинатор на нью-йоркской бирже… Мстислав Матвеевич вздохнул со всхлипом, зачесались руки, так писать он не приучен: возросши в соцреализме, потаенные мечты сами собой укладывались в псевдотолстовские, николоостровские народные сцены, заседания Политбюро, ночную исповедь другу юности и т. п. Но иногда — вот как сейчас — настигали огненные моменты. Очнулся, огляделся, киношники выкладывались с профессионально отмеренным рвением (завидовать уже некому), воронье скользило остервенело, маленький доктор слушал, кажется, забавляясь, поднял черную головку, блеснули очки. Мстислав Матвеевич решился:
— Мне хотелось бы с вами проконсультироваться.
— Валяйте.
— Здесь не совсем уместно. Может, заедем в клуб?
Грек тотчас стал набивать себе цену: с одной стороны — безумно занят, с другой стороны — классик, с третьей…
Мстислав Матвеевич, понимая подтекст, пресек, назвавши сумму за консультацию; они отступали, прилично, бочком пятясь. «Сама Мать-Природа оплакивает величайший талант!» (Конечно, трупу уже не позавидуешь, я б их распустил.) Четырежды лауреат споткнулся о черный крест, чуть не упал и окончательно пришел в себя, соображая: «На Новодевичье мне не потянуть — враги, а тут самый раз, и места есть, надо присмотреться и прощупать почву». Почву — в писательской организации, здесь же — пряный перегной праха и тлена, монашеские тени в древесных сплетениях, женские стенания, над всеми вороны, эх Русь, кто и что только в твоей земле не лежит!
В двухсветном (в два этажа) дубовом зале взыскательный метрдотель в силу субординации выдал улыбку, прислуга задвигалась, возник коньяк, Мстислав Матвеевич повеселел.
— Помянем. Все-таки Рюрикович, может, последний.
— Не беспокойтесь. Их по всем континентам навалом. Разветвленная семья. Три года назад, когда я Ивана Васильевича вылечил, начался его международный взлет.
— Не туда он летел, декадент. Ну да что ж теперь? Как говорится, Бог с ним. Ваше здоровье, Женя.
— Взаимно, Славик!
— Славик?.. Ладно. Каким образом вы его вылечили?
— Пустяки, — доктор снял очки. — Пусть это вас не заботит, вот так вот будем сидеть и разговаривать.