Инна Булгакова – Третий пир (страница 64)

Речь шла о творческом кризисе. «Бывает, да, бывает, вопрос — почему? Ты, дорогая моя, впутала его в православные тенеты — я настаиваю на этом оригинальном слове…» — «Тогда выговори правильно: тенета». — «Тенета, где что ни шаг — то догмат, то запрет, то черт рогатый или конец света. В пору своего цветения христианство вдохновляло, да, в дряхлости иссушает. Вообще старинные суеверия изумительны в женщине и придают ей блеск и обаяние — но художник? Художник должен быть абсолютно свободен. Или этика — или эстетика; как сказал поэт, две вещи несовместимые». — «Пушкин говорил про „гений и злодейство“ — несовместные». — «Совершенно верно: гений — явление эстетическое, злодей — этическое, вещи несовместимые. Тут метафизическая глубина, а толкуют пошло-человечески: гений-де не может совершить преступление. Сколько угодно. Впрочем, я не на философский диспут к тебе пришел». — «Нет, Жека, на Митю не повлияешь. Я никогда и не пыталась, и не надо». — «Ты влияешь на него самим фактом своего существования». — «Что ж мне, умереть?» «Прям сразу — умереть! Существуют разные формы отстранения… ты не станешь в нем отрицать страстного желания свободы.» — «Но он всегда возвращается». — «Еще бы! Любовь умножает его силы, поддерживает огонь (муза — не выдумка поэта, а реальный источник энергии), это прекрасно, я б сам не отказался, но ты не туда его тащишь…» — «Тебе-то зачем нужна муза?» — «Я доктор, Полина, и для спасения пациента, случается, отдаю все, выжат до последнего, опустошен». — «А откуда в тебе это „все“? Мне кажется, дружба с тобой для Мити опасна». — «Как ты ошибаешься. Я беру на себя самое страшное, самое тяжкое». — «Что ты имеешь в виду?» — «Труп». «Господь с тобой!» — «Не волнуйся, я выражаюсь фигурально. Ну как там у англичан: скелет в шкафу». — «То есть ты берешь на себя чужие грехи? Ты что, его духовник?» — «В некотором роде — да». — «Ты не рукоположен, на тебе нет таинства». — «Может, есть. Смотря что под этим подразумевать». — «Не кощунствуй. Что тебе нужно от него?» — «Его гений должен занять ведущее место в грядущем возрождении духа». — «Это соблазн и гордыня — стало быть, будет наоборот: не возрождение, а разрушение. У тебя все получается наоборот, я заметила». — «Я часть той силы, — с удовольствием порисовался Жека, нагоняя классического туману, — что вечно хочет зла и вечно совершает благо». — «Ах, как красиво. И вообще Мефистофель соврал, все наоборот: хотят блага без Бога — получается зло». — «Полина, меня просто с ума сводит твой пыл… Распусти волосы, ну пожалуйста, сделай милость».

Словно против воли она взялась рукой за круглый гребешок и с восклицанием «Боже мой!» швырнула его на пол: гребешок был раскален, как уголья в адской топке. Милочка зарычала, кусанула-таки Вэлоса за палец и спряталась под стул, Поль расхохоталась. «Смотри, кровь», — он снял очки, подошел к ней, наслаждаясь ощущением силы, ситуацией в целом: таких женщин почти и не осталось — и вот найти одну— единственную, рыжие волосы ее (огненные под атласным вишневым абажуром) распустились драгоценным покровом. «Смотри, кровь». — «Послушай, Жека…» — «Не зови меня этой собачьей кличкой, забудь про Жеку». И она охотно забыла, и опять, как три года назад в беспросветной коммуналке, подалась ему навстречу с пылом, с жаром, когда он прикоснулся к старой Митькиной одежке, к шелковым прядям. «Любимая моя!» — сказал Жека невольно, не своим голосом. Что за наваждение! Митя был с ними — не как тайный соглядатай («грозный муж»), а как соучастник обольстительного бытия (в теоретическом, так сказать, разрезе, и эскапада затеяна ради спасения друга из христианских обессиливающих тенет). Так то ж теория, а на практике какой-то червячок — впоследствии чудовище бешеной ревности — уже томил. Проще говоря, Вэлосу впервые захотелось, чтоб любили его самого, но как паучок по инстинкту не может не выделять слизи для плетение паутинки, так и Вэлос не мог, даже при желании, избавиться от своего странного дара. Пусть не Зевесовым золотым дождем, пролившимся над Данаей, так хоть любимым мужем — сверх-, так сказать, мужем, блистательным и идеальным, какового не существовало в натуре, — он ей отрекомендовался, вдруг сам ловя себя на чуждом жесте или слове. «Эдак ведь не я на нее действую, а она на меня, — размышлял он позже перед псевдокамином с коньячком. — Не хочу быть Митькой, хочу быть Жекой! Разве что не снимать очки? Как-то все это неловко, черт возьми, любовь… в очках…»

Проснувшись как от толчка в двенадцатом часу ночи, Поль услыхала требовательный вопль Карла за дверью, пошла отворить и увидела свой гребешок на полу. Подняла. Кусочек прохладной пластмассы, но узорчатые дырочки слегка оплавлены по краям. Что такое? Что случилось? Заходил Жека… нет, он просил так себя не называть. Евгений. («Паучок!» — подхихикнул какой-то голосочек из подполья подсознания.) Нет, Евгений! (С греческого, кажется, «благородный» — Поль усмехнулась.) Да, благородный. Беспокоился о Мите, о какой-то тайне… Ну и что? Откуда это ощущение — темного провала в памяти? И в провале том вдруг завиднелся небольшой ухоженный холмик земли с металлическим крестом и трогательными незабудками. Ну да, Евгений говорил, что сегодня похоронили Шубина-Закрайского, того самого. Однако как успели вырасти незабудки? Кто там похоронен? Боже мой! Поль заметалась по комнатам, машинально впустила Карла, кот и собака двигались за нею, словно исполняя сложный танец. Карл изумлялся, почему его не ласкают и не кормят. Милочка всегда знала, что она очень нужна, вот забежала вперед, встала на задние лапы и закружилась. Поль погладила свою умницу, сняла с полки писательский справочник и бросилась к телефону. После ряда недоразумений удалось связаться «по срочному» с прибалтийским Домом творчества, где разбуженная администраторша кое-что выдала, но призналась, что Дмитрий Плахов с час назад выехал. Куда? Мне не докладывают, что-то случилось, и он выехал. Что случилось? Он жив? Администраторша донесла кому-то в сторону: «Эти жены невыносимы», — и отключилась.

Тогда Поль позвонила Вэлосу, добрый друг готов приехать, прямо сейчас. «Нет, не надо, я просто… Евгений, ты мне рассказал о смерти того режиссера?» — «Конечно. Разве ты не помнишь?» — «Смутно. Все воспринимается каким-то кошмаром». — «Почему кошмаром, радость моя? Сознайся…» — «Не смей так меня называть! — отмахнулась она (радость моя — говорил Митя). — Как выглядит могила?» — «Чья?» — «Ты скольких сегодня похоронил?» — «Двух. Фридриха Маркуса и…»

— «Какого Фридриха?» — «Маркуса. Его сожгли… точнее, дожгли, обгорел на пожаре, а прах отправили…» — «Не продолжай, это все не то», — Поль повесила трубку, звонок раздался почти сразу. «Полина, ты помнишь, мы условились, что я звоню тебе в следующую пятницу?» — «Помню, — ответила она растерянно, вдруг ощутив желание сумасшедшее, никогда не испытанное: немедленно увидеть Вэлоса — и пробормотала, сопротивляясь отчаянно: — Завтра Митя приедет — все ему расскажу». — «Что все?.. Впрочем, одобряю. Только предварительно перепрячь дедушкин парабеллум. И не упоминай про могилу, ты знаешь, какой Митюша впечатлительный. Ну да я сам подъеду». — «Пожалуйста, я не боюсь». — «Да, ты женщина смелая. И очень страстная».

Поль положила трубку осторожно, словно заколдованную, рассеянный взгляд скользил по обветшавшим вещам и обоям, стремясь зацепиться за реальность. Парабеллум? Никогда не слышала, не видела. Откуда у Мити?.. Вэлос сказал: дедушкин. Дедушка был, кажется, поручиком в Первой мировой. Как все это правдоподобно — и то, что он скрыл от меня пистолет, он тяготится мною. И эти ужасные голубые незабудки… Почему ужасные? Пахнут трупом, тленом. Нет, их посадили любящие руки, а у меня никого нет, кроме Тебя, Господи. И вместо того, чтобы обратиться к Тебе, я бросилась звонить, то есть к мужчинам. Зачем я объединяю их? — вдруг испугалась и осознала, что боится давно, смертельно.

Тут она заметила свой страх в зеркале напротив, вгляделась, безжалостно стирая внутренним зрением яркую пыльцу расцвета: прекрасное лицо после ряда превращений (запали и выцвели глаза, губы сморщились, поседели, поредели кудри, кожа обвисла) оскалилось черепом. Поль вздрогнула, быстро прошла в спальню, остановилась, пораженная странным свечением — нездешний, небесный свет преобразил тьму, тесно заставленную старой рухлядью, и самую эту рухлядь. За окном падал медленный крупный снег, который завтра смешается со здешней грязью, станет грязью. Наступал Покров. Поль опустилась на колени перед любимой, из Орла, из детства, иконой Казанской Божьей Матери.

Назавтра в Москве и следа не осталось от первого робкого снега, разве что непотревоженные сегодня монастырские могилы блистали влажной белизной, испарившейся к полудню. Прохожие шарахались от жижи и ошметков из-под колес, низкие небеса провисли в уличных пролетах, заколыхались над перекрестками, слезно омывая бульвары и дома, и бронзового Пушкина, который присутствием своим свидетельствовал, что еще не все потеряно, что есть лазурь, золото и милость к падшим.

Вэлос, вычисляя в уме сегодняшний курс рубля по отношению к доллару, фунту, марке (эти заветные упражнения, своего рода аутотренинг, унимают вчерашние нервы, повышают тонус), прошелестел красным дьяволенком через площадь, нырнул во дворы, сориентировался, Мстислав Матвеевич встретил в нетерпении: зараза вернулась утром за письменным столом, но в меньших размерах. Очень хорошо. Поначалу доктор подробно осмотрел жилплощадь (вдовец, потомки пристроены по своим отдельным метрам) — палаты, как он выразился, не в медицинском, конечно, а в древнерусском смысле, — похвалил за уединенность и простор. Мстислав Матвеевич настроился было на вчерашнее, но доктор отказался от коньяка, был рассеян и отрывист, однако факт — сыпь исчезла. В чем, так сказать, механизм воздействия? Круговорот веществ и энергий в природе, объяснял доктор, перекачка. Мстислав Матвеевич насторожился: то есть на кого— то сейчас переходит моя экзема? А как вы думаете? Ничто не исчезает бесследно, от навоза до звезды — так устроен космос, система стройная, как римское право: задолжал — держи ответ. Писателю тотчас вообразился несчастный, который с ужасом смотрит на свои руки в багряных пупырышках — ему-то за что? Или у каждого свой вождь? Да, у каждого свой. Но вы-то? Вы — как? Я — избранный. По какому принципу? Тайному, мне сие неизвестно, просто я умею концентрировать энергию в больших количествах. Но откуда вы ее берете, черт возьми! Отовсюду, где что плохо лежит. Однако, доктор, вы извините… Не надо, считайте, вам повезло. Тогда такой вопрос: вы сказали на кладбище, что с эпопеей надо поспешить? Я бы советовал. Значит, вы вращаетесь в сферах? В сферах. И какой бы срок вы положили? Грубо говоря, годков пять-шесть: к этому времени необходимо мобилизовать интеллигенцию. Для чего? Для защиты отечества, разумеется. За пять лет успею, только б здоровье. Здоровье теперь для вас — это вопрос денег. Но вы намекали на кредит! Только для вас, Мстислав Матвеевич, вы — классик. Не иронизируйте, доктор, я себе цену знаю. Я рядовой — но великой армии.